Милет, как и прочие, оставил угощение и поворотил голову в сторону Сарпедона. Я покосился на него и мне стало боязно за брата. Каково покажется его искусство тому, кто слышал лучшего в Ойкумене песнопевца? Но моего соседа песня растревожила не меньше. Или мне хотелось так думать, потому, что глаза его повлажнели, дыхание стало неровным? А потом он осторожно взял мою руку, погладил кончиками тонких пальцев ладонь и удивился:
-Такая грубая?
Щеки мои залил жаркий румянец. Милет не мог его видеть в сгустившемся полумраке. Но, видимо, почувствовал. Стиснул мою ладонь еще крепче. Рукопожатие у него было мужское, сильное и уверенное.Волосы её чернее мрака ночи.Уста её слаще винограда и фиников.Её зубы выровнены лучше, чем зерна.Они прямее и тверже зарубок кремневого ножа.Груди её стоят торчком на её теле...
Дурман с новой силой ударил мне в голову.
-Пойдём со мной, - выпалил я свистящим шепотом. И закусил губу, испугавшись собственной дерзости. Разве Милет раб, чтобы ему так приказывать? Но он едва слышно прошептал, обжигая мне щеку своим дыханием:
-Я пойду с тобой...
Страсть безраздельно владела мной, и даже это чересчур поспешное согласие не отрезвило меня.
Сарпедон тем временем закончил петь и опустился на своё место. Гости разразились восторженными криками. Я тоже, как во сне, поднялся, начал вместе со всеми хлопать в ладоши, выкликая слова восхищения. Милет тем временем встал с кресла и вышел. С трудом выдержав совсем немного времени, я вслед за ним покинул пирующих.
Никогда прежде у меня не случалось подобной ночи! Я был пьян и не владел собой, потому страсти, обычно жестоко сдерживаемые, вырвались из плена. Милет оказался божественно бесстыден и горяч, как молодой конь. Я ненавидел всех, кто прежде любил моего Милета, и с наслаждением пожинал плоды их уроков, преподанных страстному сыну Аполлона.
Юноша оставил мое ложе лишь на рассвете. Помнится, я, приложив к его груди массивное золотое ожерелье, прошептал:
-Будет чем скрыть следы моих зубов.
И снова припал губами к его шее, укусил нежную кожу, слизнул соленую кровь. Он ничуть не испугался боли, только лениво улыбнулся:
-Ты не думаешь, что льняной панцирь больше подойдет, чтобы прятать следы твоих ласк?
И погладил свой ладный, атлетический торс, без особого смущения оглядывая черные кровоподтеки и ссадины на гладкой, золотисто-смуглой коже.
-Панцирь? - не понял я.
-Я вчера обещал одному бешеному царевичу идти с ним. Разве он не отправляется на войну?
Вот уж чего я не ждал от Милета. Восхищенный его словами, я склонил перед ним голову.
Инпу поскреб задней лапой за ухом. Насколько я знал, у него это означает сомнение.
-Я был искренен, - пробормотал я.
-Знаю. Но искренность - не всегда правда, Минос, - вздохнул шакал. - Ладно. Так что мешает Миносу просто наслаждаться ласками этого замечательного своей красотой и сладостным искусством юноши? Чем отличен он от Дивуносойо, сына Персефоны, и Нергал-иддина?
-Не знаю, - пробормотал я. - Но мы - чужие.
Передернул плечами. Осознать это мне было неприятно.
-Ты ещё не утомился? - заботливо осведомился божественный шакал. - Что-то ты помрачнел.
-Воспоминания, разбуженные тобой, болезненны. Но как пчела собирает мёд с цветов, так и я тороплюсь прикоснуться к твоей мудрости. Не утомлен ли ты болтовнёй смертного, мой божественный собеседник?
Инпу покачал головой:
-Утомляет скука. Ты не похож на египтянина, и потому взвешивать твое сердце - интересно.
-Чем же я отличен от жителей Та-Кемет? - удивился я.
-Ну, хотя бы тем, что начал разговор со своим сердцем с вопроса, кого оно любит. И пока ни разу не упомянул женщину!
Дексифея. (Кносс. За девять лет до воцарения Миноса, сына Зевса. Созвездие Стрельца)
Я рассмеялся, смущенно прикрыв лицо ладонями.
-Женщины вообще недолго задерживаются подле меня. Ну, если это не союз ради власти, как с Парией или Пасифаей.
-Ты сошелся бы с ними ради царства, будь они отвратительны, как Таурт и Эмпуса? - ехидно заметил Инпу.
-Ну, по счастью они обе молоды и красивы, - я пожал плечами. - Нет, конечно, я привязан к Парии. Но иначе, чем к Дивуносойо или Итти-Нергалу. И я почти уверен, что не женился бы на Пасифае, не стань она Верховной жрицей Бритомартис.
-Почему?
-Я могу её уважать, почитать, считаться с ней. Но любить? - меня передернуло, будто я коснулся змеи. Инпу многозначительно улыбнулся и опять поскреб за ухом.
-Зло, что я причинил ей, стоит между нами!
-Пасифая смотрит на случившееся иначе, - заметил Инпу.
-О, знаток душ! Ты желаешь услышать от меня это признание? Я подчиняюсь! - горько воскликнул я. - Причина во мне, а не в ней! Она напоминает мне о моей низости!
Инпу многозначительно промолчал. Я рассеянно опустил пальцы в воду. Отражения звезд заколыхались на черной глади. Некоторое время я смотрел на колыхание воды, потом произнес едва слышно:
-Дексифея, пожалуй, единственная женщина, которая остается моей подругой уже добрую дюжину лет. И с которой мне хорошо.
