— Разрешите, товарищ Маршал Советского Союза? Если начнется война против Советского Союза, она будет происходить не только на фронтах, но и в тылу врага. Тут-то и понадобятся командиры и целые части, способные возглавить партизанскую борьбу. А для этого их надо готовить, обеспечивать средствами радиосвязи и другой специальной техникой.
Маршал ничего не ответил. Он явно не хотел говорить о партизанской борьбе и снова вернулся к контейнерам.
— Как вам, товарищ военинженер, нравятся итальянские металлические контейнеры?
— Совсем не нравятся.
— Почему?
— Может быть, для перевозок они и хороши, — смущенно сказал я, — но абиссинским партизанам легче уничтожать деревянные контейнеры.
Маршал опять умолк. Пауза затянулась. И я снова рискнул обратиться к Тухачевскому.
— Если бы, например, абиссинские партизаны применили против автомашин и танков интервентов большое количество мин, то они могли отвлечь много сил противника на охрану коммуникаций и ослабить ударную мощь итальянцев. А мины очень несложно сделать. В качестве замыкателей можно использовать хотя бы спичечные коробки…
— Интересно! Как это из спичечной коробки сделать замыкатель?
Я обрадовался случаю и тут же соорудил из обычной спичечной коробки замыкатель.
— Ловко! — одобрил Тухачевский. — Да только у абиссинцев нет ни электробатареек, ни электродетонаторов. И очень мало взрывчатых веществ. Это им не годится. Им надо что-нибудь из простейших средств.
— Разрешите показать простое устройство для вывода из строя покрышек автомашин?
Я быстро сделал из мякиша черного хлеба образец приспособления для прокола шин.
— Вот это другое дело. Это им может подойти…
— А разве, товарищ маршал, нашим войскам в случае действий в тылу врага не могут пригодиться такие игрушки?
Тухачевский опять уклонился от ответа. Потом вздохнул и с непонятной горечью сказал:
— Я занимаюсь другими вопросами… Да и время уже позднее. Спокойной ночи…
Поезд подходил к Малой Вишере. Я быстро проверил на стоянке ходовую часть вагонов и возвратился в свое купе. Мысли, возникшие во время беседы с заместителем Наркома обороны, взбудоражили меня.
Неужели мои представления о важности партизанской борьбы безнадежно устарели?
Осенью 1935 года на мою голову внезапно свалилась беда. Проводилась проверка партийных документов. Меня вызвали в политотдел спецвойск Ленинградского гарнизона.
Начальник политотдела, предложив сесть, долго изучал мой партийный билет.
Я знал начальника политотдела не один день. Но тогда его словно подменили.
— Значит, вы Старинов? — наконец прервал он молчание.
— Да, Старинов. Надеюсь, мой партийный билет в порядке?
— А вы погодите задавать вопросы… Лучше ответьте: за резолюцию оппозиции не голосовали?
— Нет!
Он на минуту задумался и спросил:
— Вы были в плену у белых?
— Да, был. Об этом написано во всех моих анкетах, в автобиографии. В первую же ночь я бежал из плена и вернулся в свой двадцатый стрелковый полк!
— Так вы сами говорите и пишете! А кто знает, как вы попали в плен и как оттуда освободились? Где доказательства того, что вы бежали?
— Есть документы в архивах… Есть живые однополчане!
— Документы, однополчане…
Начальник политотдела снова задумайся й на короткое время показался таким внимательным, душевным, каким я его знал. Потом опять посмотрел в мой партбилет, который не выпускал из рук, и вдруг спросил:
— А может, вы не Старинов, а Стариков?
— У нас в деревне четверть дворов — Стариновы и ни одного Старикова, — с трудом сдерживаясь, ответил я.
Мой собеседник первый отвел глаза. Поджав губы, он помолчал, видимо принимая какое-то решение, и наконец заявил:
— Все ваши слова надо проверить и доказать. Собирайте справки. А партбилет пока останется у нас.
Я, наверное, выглядел вконец растерянным, потому что начальник политотдела скороговоркой посоветовал:
— Не теряйте голову. Собирайте нужные документы. Мы запросим архивы…
Во взгляде его не было враждебности. Мне даже показалось, что он сам чем-то смущен.
Не помню, как добрался до комендатуры.
У добрейшего Бориса Ивановича Филиппова, узнавшего о том, что случилось, вытянулось лицо.
— Как же так, голуба моя?..
Я не мог рассказать подробности. С тоской подумалось, что Борис Иванович при всей своей доброте ничем не поможет. Разве я не знаю, какой он осторожный? А тут — политотдел… Меня подозревают в умышленном изменении фамилии, в обмане партии, чуть ли не в измене…
— Вот что, голуба моя… Пойдем-ка ко мне домой. Да. На рыбу. Вчера с рыбалки привез, — услышал я взволнованный голос Бориса Ивановича. — Выхлопочем вам отпуск, отправитесь куда надо и привезете нужные бумажки… Не расстраивайтесь. Идем на рыбу!
Дорого было товарищеское сочувствие, но я отказался от приглашения. Пошел домой, бросился на кровать.
Что будет? Как жить, если тебя подозревают в таких преступлениях?
Зазвонил телефон. Борис Иванович, оказывается, уже успел побывать и в Управлении дороги и в штабе военного округа.
— Все в порядке, голуба моя! Отпуск вам разрешили. Поезжайте за документами. И не тревожьтесь! Все образуется!
