— В Библии сказано, что Господу одинаково дороги все его твари, — ответил Джонни дрожащим голосом.
— Правда? — Баннерман кивнул и потер переносицу. — Тогда он избрал довольно сомнительный способ показать это.
Через двадцать минут зазвонил телефон, и Баннерман быстро взял трубку. Сказал несколько слов и начал слушать. Джонни видел, как у шерифа вытянулось лицо, и он на глазах постарел. Положив трубку и помолчав, Баннерман проговорил:
— 12 ноября 1972 года. Студентка Энн Саймонс. Изнасилована и задушена. Тело нашли в поле возле автомагистрали. Группа спермы не установлена. Это еще не доказательство, Джонни.
— Думаю, тебе самому уже и так все ясно. Если припереть его этими фактами, он наверняка расколется.
— А если нет?
Джонни вспомнил видение на эстраде. Оно налетело внезапно. Рвущаяся ткань. Приятное ощущение, напомнившее о боли от прищепки и ставшее настоящим искуплением.
— Заставь его спустить штаны, — сказал Джонни.
Баннерман промолчал.
Журналисты ждали в вестибюле. Но даже если бы они и не рассчитывали на дальнейшее развитие событий, то вряд ли им удалось бы уехать. Все дороги завалило снегом, и проехать по ним не представлялось возможным.
Баннерман и Джонни вылезли на улицу через окно кладовки.
— Ты уверен, что поступаешь правильно? — спросил Джонни.
— Нет, — ответил Баннерман, — но считаю, что ты должен там быть. Может, ему стоит посмотреть тебе в глаза, Джонни. Пошли, Додды живут в двух кварталах отсюда.
Два человека в капюшонах тронулись в путь, с трудом пробираясь сквозь пургу. Под курткой у Баннермана был пистолет, а к ремню он пристегнул наручники. Они не прошли и квартала по глубокому снегу, как Джонни начал сильно хромать. Однако, стиснув зубы, он упрямо продвигался вперед.
Баннерман заметил это. Они остановились у входа в магазин запчастей.
— Что с тобой, приятель?
— Ничего, — ответил Джонни, чувствуя, что начинает болеть голова.
— Как «ничего»? Ты идешь, будто у тебя ноги сломаны.
— После того как я вышел из комы, мне делали операции на ногах. Мышцы атрофировались. Начали «растворяться», как выразился доктор Браун. Суставы сгнили. Поэтому все, что можно, заменили синтетикой…
— Как в телесериале «Человек на шесть миллионов долларов»?
Джонни подумал об аккуратных стопках больничных счетов в верхнем ящике комода у них в гостиной.
— Что-то в этом роде. При большой нагрузке ноги немеют, вот и все.
— Хочешь вернуться?
— Да нет, я в порядке, — ответил Джонни.
Они вышли на дорогу, и ветер едва не сбил их с ног, но они устояли и упрямо двинулись вперед. Уличные фонари, облепленные снегом, раскачивались на ветру и тускло светили. Баннерман и Джонни свернули на боковую улицу и, миновав пять домов, остановились перед типичным для Новой Англии аккуратным коттеджем с двускатной крышей. Как и соседнее здание, он был погружен в темноту и казался необитаемым.
— Пришли, — сказал Баннерман. Они перебрались через сугроб возле ступенек и поднялись на крыльцо.
Миссис Генриетта Додд оказалась невероятно грузной женщиной, и Джонни удивил ее крайне нездоровый вид: серовато-желтая кожа, покрытые сыпью руки, похожие на конечности рептилии. Глаза, смотревшие из щелочек набухших век, имели то же выражение, что и у Веры Смит в те минуты, когда ее обуревало религиозное неистовство.
Баннерман барабанил в дверь не меньше пяти минут, прежде чем мать Фрэнка открыла. Джонни, едва держась на больных ногах, уже не верил, что эта ночь когда-нибудь закончится. Пурга будет наметать все новые и новые сугробы, пока совсем не погребет их под ними.
— Что тебе понадобилось посреди ночи, Джордж Баннерман? — с подозрением осведомилась она. Как у многих полных женщин, ее высокий голос дребезжал и походил на жужжание мухи или пчелы, залетевшей в бутылку.
— Надо поговорить с Фрэнком, Генриетта.
— Поговоришь утром! — отрезала она и хотела закрыть дверь у них перед носом.
Баннерман придержал дверь рукой.
— Прошу прощения, Генриетта. Дело срочное.
— Я не собираюсь будить его! — закричала она, загораживая проход. — Он спит без задних ног! И не важно, что ночами у меня бывают приступы! Я могу звонить в колокольчик хоть до второго пришествия: его все равно не добудиться! Ничего, как-нибудь он проснется и узнает, что я не варю ему эти чертовы яйца на завтрак, а уже умерла от сердечного приступа! А все потому, что на работе его загоняли!
На ее губах заиграла такая торжествующая и язвительная улыбка, будто ей наконец удалось вывести всех на чистую воду.
