Джонни начал постанывать.
Звук рвущейся одежды. Что-то теплое и мокрое. Кровь? Сперма? Моча?
Его бьет дрожь, волосы прилипли к лицу. Лицо скрывает капюшон, а губы растягиваются в улыбке, когда наступает оргазм, и его (мои) пальцы сжимают горло и… давят, давят, давят…
Силы вдруг оставили Джонни, и образы померкли. Всхлипывая, он вытянулся во всю длину. Баннерман осторожно дотронулся до его плеча. Джонни вскрикнул и отшатнулся. Но постепенно напряжение спало, и Джонни, приподнявшись, оперся спиной о перила и закрыл глаза. Мышцы непроизвольно подергивались, как у гончих. Брюки и куртка были в снегу.
— Я знаю, кто это, — сказал он.
Через четверть часа Джонни сидел в кабинете шерифа в одном нижнем белье и грелся, придвинувшись к электрообогревателю. Дрожь прекратилась, но вид у него был все такой же замерзший и несчастный.
— Уверены, что не хотите кофе?
Джонни покачал головой:
— Организм не принимает.
— Джонни… — Баннерман сел рядом. — Вам правда удалось что-то узнать?
— Я знаю, кто убил их. Вы все равно вышли бы на него, просто он оказался слишком близко. Вы даже видели его в этом блестящем дождевике с капюшоном. Потому что по утрам он переводит детей через дорогу. Он поднимает знак «Стоп» на палке, перекрывает движение, и дети переходят на другую сторону.
Баннерман изумленно смотрел на него:
— Вы о Фрэнке? Фрэнке Додде? Да вы спятили!
— Фрэнк Додд — убийца, — сказал Джонни. — Это он убил их всех.
Баннерман по-прежнему смотрел на Джонни, не зная: посмеяться над ним или просто выставить вон?
— Это полная чушь! — воскликнул он. — Фрэнк Додд — хороший полицейский и славный малый. В ноябре будущего года он собирается баллотироваться на пост начальника городской полиции, и я поддержу его! — Шериф презрительно улыбнулся. — Сейчас Фрэнку двадцать пять. По-вашему выходит, что он занялся этим безумным делом в девятнадцать?! Он живет с матерью; у нее давление, щитовидка и начальная стадия диабета. Живут они очень тихо. Джонни, вы попали пальцем в небо. Фрэнк Додд не может быть убийцей! Головой ручаюсь!
— Убийств не было два года, — заметил Джонни. — Где в это время находился Фрэнк Додд? В городе?
Баннерман не на шутку разозлился:
— Ну вот что! Напрасно я не поверил вам, когда вы заговорили про мошенничество! Что ж, внимание прессы вам обеспечено, но я не обязан выслушивать бредни об отличном полицейском, к которому я…
— Относитесь как к сыну, — тихо закончил фразу Джонни.
Баннермана как будто ударили под дых, но он овладел собой и сдержался.
— Убирайтесь! — воскликнул шериф. — И попросите кого-нибудь из своих дружков-газетчиков подбросить вас до дома. По пути можете дать пресс-конференцию. Но — клянусь всеми святыми! — если вы хотя бы заикнетесь о Фрэнке Додде, я приеду и собственными руками сломаю вам шею. Понятно?
— Ну как же! Мои дружки-газетчики! — закричал Джонни. — Еще бы! Разве я не отвечал на все их вопросы? Разве не позировал перед камерами, выбирая нужный ракурс, чтобы получиться получше? Разве не напоминал, как меня зовут, чтобы не переврали мое имя?
— Нечего орать! Сбавьте-ка тон! — рявкнул Баннерман.
— Еще чего! — громче завопил Джонни. — Если забыли, кто кому звонил, я напомню! Это вы звонили мне, а не я! Вот уж чудесный способ выйти на журналистов, правда?
— Но это не значит, что вы…
Джонни двинулся к Баннерману, наставив на него указательный палец, как дуло пистолета. Он был на несколько дюймов ниже ростом и фунтов на восемьдесят легче шерифа, но тот невольно попятился, совсем как раньше в парке. Щеки Джонни пылали, лицо исказилось.
— Да, ваш звонок ровным счетом ничего не значит, но вы не хотите, чтобы убийцей оказался Додд, верно? Если кто-то другой, то — пожалуйста, мы, может, даже соизволим проверить, лишь бы не старина Фрэнк Додд. Потому что он — славный парень, заботливый сын, смотрит в рот шерифу Джорджу Баннерману, и был бы святее самого папы римского, если бы не насиловал и не душил старух и девочек. А ведь на их месте могла оказаться ваша дочь, Баннерман. Неужели это надо объяснять? Про вашу дочь?
Баннерман ударил его. В последний момент он все-таки сдержался и стукнул не так сильно, как мог бы, но Джонни отлетел назад и, опрокинув стул, растянулся на полу. Перстень выпускника полицейской академии оцарапал ему скулу.
— Сам виноват, — бросил Баннерман, но без прежней уверенности. Он подумал, что впервые в жизни поднял руку на калеку. Или почти калеку.
У Джонни в голове шумело. Голос казался чужим, будто принадлежал диктору на радио или актеру в дешевом фильме.
— Ты должен благодарить Бога, что убийца не оставил следов. При таком отношении к Додду ты бы точно закрыл на них глаза. И тогда до конца жизни считал бы себя виновным в смерти Мэри Кейт Хендрасен, потому что, по сути, оказался бы пособником.
