Ангелину он отыскал по отпечаткам босых ног, ясно различимым на рыхлом грунте. Некоторое время, совсем недавно, она металась между глухих стен двора, затем устремилась в дальний угол, к покосившейся щелистой будке. И там след людоедки наконец оборвался – вместе с жизнью, столь же бестолковой. Видимо, убийца загнал женщину в сортир, и в отчаянии та сунулась в подвернувшуюся норку. Неведомо как: может, благодаря шёлковой комбинации, – она ухитрилась протиснуться туловищем в замызганную дыру, однако пышный зад застрял намертво. И теперь обмякшие бёдра в приспущенных чулках были разбросаны по сторонам, а между ними торчал знакомый кухонный тесак, погружённый до рукояти, из-под которой ещё пузырилась тёмная кровь. При этом ни одного лишнего следа: шаг внутрь, единственный выверенный удар и – назад, пока не забрызгало. Тоже, видать, чистюля! А заколотая ещё долго сучила ногами – от таких ран скоро не умирают.
Расстроенно Вадим покачал головой. Наказание не уступало жестокостью преступлению – стало быть и палач, кем бы он ни был, до омерзения походил на осуждённую. Он ведь не просто пресёк дальнейшие похождения людоедки, спасая будущие жертвы, он рассчитался с ней за что-то; и способ слишком изощрён, чтобы оказаться случайным. Стращать здесь некого: вряд ли в глухой дворик забредали сторонние, – значит, дело в ином. Личные разборки? То ли Серафимовна кому-то недодала (что вряд ли), то ли наоборот, оказалась слишком щедрой. Может, один из несъеденных любовников воспылал ревностью? Или сгоряча отгрызла у бедняги сокровенное? Или… или… Боже мой!
Вадим вдруг понял, отчего лицо старика-проповедника показалось знакомым: не далее как сегодня оно мелькнуло на древней фотке, рядом с девчоночьей мордашкой. «И шестикрылый Серафим», надо же! Так это не было пустой болтовнёй? Правда, там будущий пророк вовсе не походил на аскета – скорее на чревоугодника и сластолюбца. А «вбивал послушание» он, выходит, не только «через задницы», но и через прочие подвернувшиеся места. И старался, видимо, изрядно, пока не обзавёлся язвой, подагрой да склерозом – не постарел. Из-за нахлынувшего бессилия вспомнил о боге, как и большинство импотентов заделавшись моралистом (не себе, так и никому). И уж ему было за что мстить блудной дочурке: за подростковую её сексапильность, доведшую до кровосмешения, за погубленного наследника, за несбывшиеся надежды. К тому же обрубил опасную нить, а заодно схоронил давний грех. Откуда я тебя породил, туда и убью, – как и положено у нас, наследников Бульбовой славы. А она рассчитывала обрести здесь убежище!..
Аккуратно прикрыв дверцу, Вадим оплескал будочку керосином, припасённым в кладовке, и подпалил. Конечно, не мешало бы снять с ножа отпечатки, но кто станет этим заниматься – не блюсты же? А мавзолеи плодить не будем – пусть душа поскорей отлетает от нагрешившего тела, преданного очистительному огню.
Где же искать тебя, старче? – спросил Вадим у дымного столба, вздымавшегося к близкому небу. – И «чего тебе надобно» – теперь? По-моему, ты не тот конец обрубил, к тому же опоздал лет на сорок. Но мы ещё встретимся, будь уверен. Ты ведь сам этого хотел?
Как уславливались, Скиф поджидал Вадима возле портовых гаражей, облокотясь на крышу положенного треколёсника и привычно поглядывая по сторонам. Подобно Валету, он заматерел, ещё оброс плотным жёстким мясом и так же отпустил усы и волосы, словно подчёркивал, что при нынешнем своём положении вовсе не обязан самолично участвовать в разборках, – хотя при случае не оплошает.
– Точен, как и раньше, – произнёс Скиф, глянув на часы. – Это радует. – Небрежно он протянул Вадиму руку, снисходя к новому подчинённому, и кивнул за плечо, внутрь гаража: – А там твой нынешний напарник. Представлять не обязательно?
Пригнувшись, Вадим нырнул в тёмную глубину и едва не столкнулся со здоровущим парнем, смахивающим на медведя. Тот грозно рыкнул, но вдруг расплылся в благодушной ухмылке. И Вадим его узнал: не раз пересекались в подвальных тренажёрниках – тоже из старой гвардии, когда-то ходил в областных призёрах. Вот в ком
– Здорово, Лось! – пророкотал богатырь.
Вадим и сам не помнил, за что его прозвали так в среде качков: за выносливость или вегетарианство. Или же за то, что он на спор прошибал кулаком двери. Как и теперь, там любили зоологию – в именах.
– Гризли, привет! – откликнулся Вадим.
Он протянул знакомцу руку, заранее напрягаясь, и всё-таки поморщился от хватки мясистой клешни. С последней встречи Гризли ещё больше раздался вширь, и теперь Вадим не сомневался, что тот «химичит». Неясно только, на какой он уже стадии.
А затем Вадим разглядел машину, гранитным утёсом выступавшую из сумрака.
– Эх, ни фига себе! – не удержался он. – Вы что, за золотом собрались?
