Я почти забыла, что мы подобрали мать Бойо. Её лицо и руки были в пятнах, я уставилась на неё, а потом поняла, что это следы лечения волдырей в тех местах, где солнце обожгло кожу. Она взглянула на моё покрытое шрамами лицо и сочувственно нахмурилась. Я отвела взгляд.
— Что ты хочешь от меня? — я произнесла эти слова и вслух, и в своем сознании.
Корабль не ответил.
— Она здесь! — устало удивился Брэшен Трелл. — Альтия, об этом ребёнке я рассказывал тебе. Это её они отправились спасать. Она прикоснулась к Бойо в Клерресе, и там, где она трогала его, ожоги вылечились.
— Привет, Пчелка, — сказала она. Мягко и печально добавила: — Мне жаль, что ты потеряла отца.
— Спасибо, — ответила я.
Это ведь правильно, благодарить кого-то за то, что ему плохо оттого, что кто-то умер. Теперь стало понятно, зачем корабль призвал меня. От Бойо плохо пахло. Встав рядом с ним на колени, я почувствовала, что корабль убаюкивает его. Она не то что бы обнимала его, но там, где он соприкасался с диводревом её палубы, она напоминала ему, как оставаться живым, и посылала нежные воспоминания о времени, проведенном на её борту. Воспоминания принадлежали не только ему, но и его матери, и деду, и прабабке. Все они ходили под этим парусом. Проказница хранила воспоминания всех, кто умер на её палубе.
— Вот почему драконы съели Кеннитсона, — сказала я себе.
— Драконы Совершенного съели Кеннитсона? — недоверчиво переспросила Альтия.
— Они не сделали ничего плохого. Просто хотели сохранить его в себе. Они разделили тело.
— Ох, — она дотронулась до Бойо. — Тебе что-то нужно? — ей хотелось, чтобы я ушла.
— Корабль попросил меня прийти, хочет, чтобы я помогла.
— Что ты мо… — начала Альтия.
— Шшш, — остановил её Брэшен, ведь я уже положила руки на здоровую руку Бойо.
Мне хотелось его исправить. Он был неправильной точкой на этом совершенном корабле. Надо все поправить.
— Он хочет пить, — сказала я родителям.
— Сегодня он не говорил и не двигался.
Поднимая его голову, мать, казалось, боялась к нему прикасаться. Она направила тонкую струйку воды в его пересохший рот. Он слегка поперхнулся, глотнул. Так я помогла ему для начала.
— Ещё воды, — сказала я. Она держала чашу у его губ, пока я напоминала ему — как пить. Он выпил эту чашу, а потом ещё три. Теперь двигаться внутри него стало гораздо легче. — Соленый бульон, который ты иногда готовишь, желтый. Он подойдет.
Даже с закрытыми глазами я чувствовала, что все уставились на меня. Женщина поднялась и заторопилась прочь. Она была напугана и ей не терпелось сделать хоть что-то, что может помочь сыну. Она приготовит этот суп.
Я медленно раскачивалась, пока мои руки общались с его телом. Найдя тихую мелодию, незнакомую мне до сих пор, я начала напевать её, продолжая работать. К мелодии добавились слова: два голоса — отец и корабль, вместе, нежно пели песенку об узлах и парусах. Учебная песенка, как стишок моего отца про то, как выбрать хорошую лошадь. Отодвигая мертвую кожу и плоть, натягивая здоровую кожу, я задумалась о том, у всех ли семей и в каждом ли деле есть такие песенки. Наткнувшись на что-то, не принадлежавшее его телу, но пытавшееся разрастись, я оттолкнула и уничтожила это. Нечто утекло, словно слизь, вонючее и противное.
Его тело старалось восстановить себя в таком количестве мест! Я знала их все. Он дышал в горячем дыму, это повредило гортань и то, что отвечало за дыхание внутри него. Рука была обожжена, как и грудь, и половина лица. Что болело больше всего? Я задала вопрос его телу, оказалось, что рука. Моя работа сместилась туда.
Мать вернулась с бульоном в горшке.
— О, Са милосердный! — воскликнула она и уже не выглядела такой испуганной, поднимая его голову и придерживая чашу у губ. Пахло прекрасно, и я вспомнила, как будет вкусно, солоновато и немного кисло. Он выпил все: я уже поработала над его гортанью, и теперь он мог глотать сам.
— Что здесь происходит?
— Янтарь! Она помогает Бойо.
— Она должна остановиться! Она всего лишь ребёнок. Как вы могли просить её о таком?
— Мы её не просили! Мы скорбели, ожидая его смерти, и тут пришла она и положила на него руки. Он будет жить. Бойо будет жить!
— А она? — он был зол. Любимый был зол… нет, испуган. Теперь он заговорил со мной: — Пчелка, остановись. Ты не можешь этого делать.
Я сделала глубокий вдох.
— Нет. Я могу, — сказала я, выдыхая.
— Нет. Ты отдаешь ему слишком много своих сил. Убери от него руки.
Я улыбнулась, вспомнив слова, сказанные отцу.
— Теперь никто не может говорить мне «нет». Даже ты.
— Пчелка, сейчас же!
Я улыбнулась.
— Нет.
— Убери от него руки, Пчелка, или я оттащу тебя!
