— Я вложил твою комнату в башне Оленьего замка — тот эпизод, когда я забрался по раскрошившимся ступеням, а тебя там не оказалось, и я с удивлением рассматривал то, что обнаружил. Ещё вложил тот день, когда мы в ручье — недалеко отсюда — плескали друг на друга водой. И ту отвратительную песню, которую ты спел в коридорах Оленьего замка, чтобы смутить меня. И Крысик. Крыс тоже там. Вложил и день, когда я обрабатывал твои раны, после того как громилы Регала нахлобучили мешок тебе на голову и избили. И потом — как ты нес меня на спине сквозь снег, не зная, что это я, — я улыбнулся. — Да, и ещё. Я вложил то, как ты смотрел на меня, когда король Шрюд пожаловал мне свою булавку. Я сидел под столом, пир был в самом разгаре. Мы с собаками делили объедки. Затем вошел Шрюд, и с ним Регал. И ты.
Неуверенная улыбка появилась на его лице.
— Значит, ты будешь помнить меня. Когда станешь каменным волком.
— Мы будем помнить тебя, Ночной Волк и я.
Он вздохнул.
— Хорошо. Хотя бы так.
Мне требовалось откашляться. Для этого я отвернулся от него. Кровь забрызгала волка, и на одно мгновение, перед тем как она впиталась, я увидел его цвета — такими, как они должны быть. Я закашлялся снова, перевел дыхание и снова кашлял, положив руку на волка и прислонясь к нему лбом. Если уж я кашляю кровью, то пусть ни одна капля не пропадет впустую. Когда я наконец смог сделать хрипящий вдох, у меня из носа текла кровь.
— Уже недолго, — согласился я.
Мгновение было тихо. Затем рядом со мной заговорил Шут:
— Фитц, я тебе кое-что принес. Холодный чай, с валерьяной и карримом.
Я сделал небольшой глоток.
— В нем слишком мало каррима, он не подействует. Мне нужно больше.
— Я не осмелился сделать его крепче, чем сейчас.
— Меня не волнует, на что ты осмелился. Добавь больше каррима!
Он выглядел ошеломленным, и в это же мгновение я снова стал прежним Фитцем.
— Шут, прости. Они грызут каждую мою частичку, внутри и снаружи. У меня зудит в таких местах, которые я никогда не смогу почесать. Я чувствую, как они шевелятся у меня в легких, когда делаю вдох. В горле у меня кровоточит, и все, что я чувствую — это вкус крови.
Он не ответил, просто забрал чашку. Мне было стыдно. Всё это я вложил в волка — достаточно, чтобы сделать четким подъем его губы. Я вздрогнул, когда Шут заговорил:
— Осторожнее, теперь он горячий. Мне пришлось налить кипятку, чтобы заварить каррим.
— Спасибо, — я взял у него чашку и осушил её. Горячий чай во рту смешался с кровью. Я проглотил все. Он поспешно забрал чашку из моей трясущейся руки.
— Шут, кем мы были друг для друга?
Это был не пустой вопрос. Мне нужно было понять. Я хотел, наконец, осознать, чтобы вложить это знание в моего волка.
— Я не знаю, — осторожно ответил он. — Друзьями. Но также Пророком и Изменяющим. И в этих отношениях я использовал тебя, Фитц. Ты это знаешь, и я знаю. Я говорил тебе, как мне жаль, что приходится так поступать. Надеюсь, ты мне веришь. И сможешь простить меня.
Его слова были выстраданными, но я хотел поговорить не об этом — и отмахнулся от них:
— Да, да. Но было что-то ещё. Всегда. Ты был мертв, и я вернул тебя обратно. В тот момент, когда мы вернулись в наши тела, когда мы прошли сквозь друг друга, мы…
Он ждал когда я продолжу. Казалось нелепым, что он не мог услышать волка.
— Мы были одним существом. Целым существом. Ты, я и Ночной Волк. Я ощущал странное умиротворение. Как будто все части меня, наконец, собрались воедино. Все недостающие кусочки, которые сделали бы меня… законченным, — я покачал головой. — Словами такое не выразить.
Он положил свою ладонь в перчатке на мою прикрытую рукавом руку. Слои ткани приглушили его прикосновение, но оно все-таки отозвалось во мне. Это было не то оглушающее касание, которое он разделил со мной когда-то в башне Верити. Я вспомнил это очень хорошо. В тот раз меня будто скрутило в тугой узел, потому что это было слишком, слишком ошеломляюще — знать так подробно другое живое существо во всей его полноте. Ночной Волк и я, мы были простыми созданиями, и наша связь была простой. Шут был сложным, полным секретов, оттенков и витиеватых идей. Даже сейчас, отделенный от него, я чувствовал развертывающийся пейзаж его существования. Он был бесконечным, достигающим далекого горизонта. Но каким-то образом я познал его. Обладал им. Создал его.
Он убрал руку.
— Ты это почувствовал? — спросил его я.
Он грустно улыбнулся.
— Фитц, мне никогда не было нужно касаться тебя, чтобы это почувствовать. Оно всегда было здесь. Нет границ.
Некая часть меня знала, что это важно. Что когда-то это бы значило для меня очень многое. Я попытался найти слова и сказал:
— Я вложу это в своего волка.
И он грустно отвернулся от меня.
— Папа?
Я попытался поднять голову.
— Он все ещё жив, — сказал кто-то в изумлении, а кто-то другой шикнул на него.
— Я принесла тебе чай. В нем сильное обезболивающее. Будешь?
