Самым приятным в этих воспоминаниях было то, что эти порядки и правила были одинаковы и на солдатском, и на офицерском отделениях. Редкий случай для армии. Говорили, что раньше, при Старом Генерале, солдатское отделение мыло, убирало и чистило и офицерские спальни, душевые и уборные, но новый начальник заявил, что курсантам денщики по Уставу не положены. Старых порядков Гаор уже не застал, как раз он поступил в училище, и новый начальник пришёл. Им не все были довольны, как-то Гаор даже услышал, как генерала обзывали непонятным, но явно ругательным словом: "либерал". Он попробовал так ругнуться дома на увольнительной и сразу заработал от Сержанта по губам и строгое предупреждение, чтоб забыл и не вспоминал. Смысл этого слова он узнал уже на дембеле, проверив его по редакционному словарю и побеседовав с Туалом, и теперь, рассказывая охавшим женщинам об училище, думал, что если это либерализм, то, что же творилось раньше, и как ему повезло служить уже под новым генералом.
— Так ты с семи лет и работаешь?
— Нет, это учёба была и служба, — и, воспользовавшись моментом, спросил: — А почему так, то работаешь, то работаешь?
— Ну, ты и тёмный, Рыжий, — засмеялись женщины, — столько знаешь, а в этом не петришь.
И стали объяснять.
— Работаешь это вон сейчас, картошку чистишь, сам же и лопать её будешь.
— Давайте, девки, ещё ведро ему мойте, вона у него уж на донышке.
— Это когда на себя…
— Иль по дружбе…
— Или на семью свою…
— А на хозяина работаем…
— Тут уж что велено, делаешь…
Гаор с интересом выслушал объяснение и тут же, ловя момент, спросил о словах, которыми Маманя ругала Голубя. Про неложеного бугая ему объяснили с такими подробностями, что он даже покраснел, что вызвало у женщин новый взрыв смеха и шуток, захребетник тоже не вызвал затруднений, слово оказалось простым и отлично переводилось, а вот с болотным князем… нет, болотный — это живущий на болоте, понятно, а князь… у всех начались какие-то дела, что-то стало убегать и подгорать, и всем сразу стало не до него, а Маманя даже смутилась. Гаор сделал мысленно зарубку и попросил забрать очищенную картошку и дать ему новое ведро. Что было тут же сделано, а его похвалили за спорую работу, и как чисто у него получается. Разговор вернулся к училищу и армии, и будто ничего и не было.
— Ну, всё, — сказала Маманя, — ишь спорый ты какой. Попей вот и иди.
Гаор выпил кружку горячего сладкого чая с большим куском хлеба и предложил подточить, если нужно, ещё ножи. Женщины засмеялись.
— Так ты бабскую работу любишь?
— Это нож точить — бабская работа? — удивился Гаор.
— А ведь и то, бабы.
— А чо, Мастак до выходного занят.
— А у парня во как ладно получается.
— Давай, паря, раз силы есть.
— А чо, на себя ведь, не на хозяина.
— Давай, Рыжий, работай.
Гаор всё-таки устал, но, упрямо прикусив губу, закончил ножи, убрал брусок на место, и ушёл сам, уже ни о чём не спрашивая. В спальне он сразу залез на свою койку — получилось это намного легче, чем боялся — лёг и не так заснул, как задремал.
Так что же такое князь, если это слово запретно для незнающего? У кого спросить? Ладно, он сколько дней уже папку не открывал? Гаору вдруг стало страшно, что "ящик" выбил из него память о папке. Он закрыл глаза и представил себе папку, медленно развязал тесемки, открыл. И облегчённо перевёл дыхание. Лист со статьей о Седом сразу всплыл в памяти чётко и в полном объёме. Нет, всё цело, слава Огню. Или нет, надо Мать-Воду благодарить? Она его пронесла мимо смерти, сохранила ему жизнь и память. Но и Огонь обидеть нельзя. Не может он, слишком часто он обращался к нему, и Огонь, Огонь-Справедливый, Огонь-Всесильный не подводил его. Нет. "Мать-Вода, Великий Огонь, будьте со мной, не бросайте меня". Гаор перебрал листы, просмотрел их, вписал в словарик новые слова, вычеркнул усвоенные настолько, что объяснений и перевода не надо. И… достал новый лист. Разделил его по вертикали тонкой линией и вписал. Слева: Мать-Вода, Мать-Земля, Мать-Луна — матери набольшие, а справа: Огонь, поставил многоточие вместо всех титулов, Солнце-Огонь Небесный, Меч Ясный и Кровь Горячая. Вот так. Отложим пока. С этим спешить нельзя. Слишком мало он тут знает.
— Рыжий, спишь? — позвал его Голубь.
Гаор убрал листы в папку, завязал тесёмки и ответил.
— Нет, так лежу, а что?
— А чо ты бабам врал на кухне? Я здесь слышал, как смеялись.
— Завидно? — хмыкнул Гаор, но ответил миролюбиво. — Про училище рассказывал.
— Это где ты мальцом работал, что ли ча?
"А ведь верно", — удивлённо подумал Гаор. Училище, армия, даже фронт — он, конечно, старался выжить, его учили, но это была работа не на себя, а на… да неважно, он и впрямь работал, а не работал. И что же, два года дембеля — всё, что у него было, когда он работал? Нет, это надо обдумать.
— Да, — ответил он выжидающе глядевшему на него Голубю. — Получается, что так.
— А ты чо, в галчата попал? Ты ж вона, рыжий.
— Галчата? — удивлённо переспросил Гаор, — а это как?
— Ну, Рыжий, — Голубь даже руками развёл, — неужто и это забыл? Ну, тады…
