В столовой стояла звенящая от общего напряжения, но не тяжелая тишина. Матуня бережно положила на стол кольца, провела ладонью над ожерельем, будто погладила, не касаясь, и повернулась к Гаору. И он, сам не понимая почему, но словно какая-то сила с необидной властностью подтолкнула его, опустился перед Матуней на одно колено, как в Храме перед Огнём. Матуня спокойно, будто так и надо, взяла его голову в обе руки и, слегка притянув к себе, поцеловала в лоб, вернее, прижалась губами как раз к прикрытому волосами клейму. Гаор почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы, и зажмурился.
Он не знал, сколько простоял так, но вдруг тишина звонко лопнула, начался шум и смех. На нём висли и его целовали девчонки, Мать властно разгоняла всех по местам, пока каша совсем не застыла, мужчины били его по плечам и спине. И начался праздник, настоящий праздник, потому что Солнце — Огонь Небесный, ещё и Золотой князь, муж Матери Земли, а значит, это его праздник.
Куда матери убрали грибатку, Гаор не заметил и предусмотрительно не интересовался, а вот шпильки, кольца и колечки раздали с шумным спором о том, чей когда черёд. Спорили так яростно, что мужики за своим столом обхохотались. Хотя столы неожиданно для Гаора перемешались, женщины и девчонки со своими мисками и кружками втискивались за мужской стол, а многие мужчины и парни ушли к женскому.
— Ну, Рыжий, готовься, — Старший через стол подмигнул Гаору. — Ща тебя благодарить начнут.
— А я не против, — ответно засмеялся Гаор.
— Тады пошли, — ткнула его локтем в бок неизвестно когда втиснувшаяся между ним и Зайчей Чалуша, гордо потряхивая вплетёнными в пряди у висков пятилопастными кольцами.
— Доем, и пойдём, — ответил Гаор, позволяя Чалуше пересесть с табурета на своё колено.
— И верно, — кивнула Мать, — пока мужик голодный, толку от него никакого.
— А сытый он спать завалится, я уж знаю, — отозвалась сидевшая рядом с Юрилой Веснянка.
— У меня не заснёт, — пообещала Чалуша.
Хохот, подначки, солёные до румянца на щеках шутки… Гаор никак не ждал, что задуманное так обернётся, но… но раз хорошо, то о чем ещё думать?
Дверь в надзирательскую плотно закрыта, а решётки на спальнях не задвинуты, новогодняя ночь — ночь без отбоя. Какой на хрен отбой, когда не было ещё такого, чтоб не каждой, а всем подарки достались! Потом долго смеялись, что работал Рыжий, а благодарили всех мужиков, всех и каждого, да от души. Ну так на то и праздник… Правда, кружка, пачка соли и ложка были наготове, мало ли что, но чего о сволочах думать.
Свет всё-таки выключили, но по ощущению Гаора далеко за полночь, когда давным-давно миновал новогодний рубеж. И, вытягиваясь под одеялом с блаженной ломотой во всём теле, он подумал, что вот третий новый год у него здесь и все непохожие, каждый наособицу, а… додумать он не успел, проваливаясь в мягкую темноту сна под сопение, храп и кряхтение ночной спальни.
И, как ему показалось, тут же проснулся. Рядом с ним кто-то лежал, и маленькая приятно прохладная ладошка гладила его по голове, перебирая кудри. Так втиснуться на узкую койку могла только девчонка, и… он догадывается, кто это. Но обычного раздражения это почему-то не вызвало. Гаор осторожно, чтобы не столкнуть гостью, повернулся набок лицом к ней, и она готовно нырнула под одеяло к нему, прижалась всем телом.
— Дубравка, ты?
— Ага, — вздохнула она. — Ты не гони меня, Рыжий, я тебя ещё с когда хочу.
— Я не гоню.
— Ты не смотри, что я маленькая, я…
Он мягко закрыл ей рот своими губами, не желая ничего слышать сейчас.
Она прижималась к нему, оплетая его руками и ногами. И он, помня о спящем внизу Полоше и потому стараясь не слишком трясти койку, не толкал, а качал её и почему-то снова ощущал то же пронзительное чувство полёта, как тогда на холодных перилах, а на губах странный горьковато приятный вкус, нет, запах надкушенной весенней ветки. Волосы Дубравки, тонкие и мягкие, невесомо и невыразимо приятно скользили в его пальцах. Третий год уже пошёл, а он всякий раз, обнимая женщину и запуская пальцы в её распущенные волосы, заново удивляется этому.
