А Гаор стал проверять свои вещи в шкафу и тумбочке. Как он и предполагал, мальчишка рылся, но ничего не испортил. А могло быть и такое, в училище один этим баловался, трижды тёмную ему делали, пока отучили. Убедившись, что вещи, а главное, карты в конверте, не пострадали — за карты могло быть плохо по-настоящему, — Гаор надел тёмную рубашку и пошёл в умывалку проверить носки и футболку. Носкам ещё сохнуть, а футболка… он перевесил её так, чтобы сохла побыстрее, тогда после ужина и зашьёт. А до ужина сколько? Успеет он в гараж?
Не успел. В коридоре уже шумели возвращавшиеся со двора.
И опять, судя по взглядам, о том, что он пришёл в казарму весь в крови, знали многие, если не все, но никто ни о чём его не спросил.
Здесь, как уже убедился Гаор, обо всём приходилось догадываться самому.
Жизнь по новому распорядку: подъём со всеми, завтрак, работа в гараже или выезд, обед, один период в гараже, один период отдыха, три периода тренировки, после которой он действительно, как пообещал Рарг, еле доползал до спальни и отлёживался до ужина, ужин, личное время и отбой — сильно напоминала армейскую до фронта и даже училищную, а потому не тяготила и была даже приятна именно своей привычностью.
Кровь ему больше на тренировках не пускали, вернее, Гаор берёгся, но футболку или майку после тренировки можно было выжимать, и ноги подкашивались. Но он заставлял себя переодеться, сходить в душ, там же выстирать майку, трусы — попросил у Кастелянши и получил без звука две пары, и не обычных бельевых, а спортивных — и носки. И уже тогда, вернувшись в спальню, раздевался и ложился отдохнуть до ужина. Как он догадывался, слыша сквозь дремоту лёгкие шумы и стуки, наушники и стукачи заглядывали в спальню и, разумеется, доносили Мажордому. Но тому придраться было не к чему: распорядок ему определил его хозяин, лежит он не в одежде, а голым, так что… пусть Мажордом его в задницу поцелует со своей цивилизованностью.
А заодно из обмолвок, кратких разговоров и замечаний, как мозаика из мелких камушков, вырисовывалась картина рабской жизни "Орлиного гнезда". Рабы делились на "родовых", то есть рождённых в "Орлином гнезде" и питомнике Ардинайлов, и "купленных" или поселковых. Личными рабами, служившими непосредственно господам, были только родовые, купленные — на подсобных и дворовых работах, а самые светловолосые и светлоглазые на рабской обслуге. "Первый, второй и третий сорт", — невесело посмеялся про себя Гаор. Родовые смотрелись чистокровными, а потом, сопоставив и подумав, он понял, что они, и в самом деле, чистокровные. Ардинайлы сами плодили себе рабов. Мало того, что рожденный рабыней — раб от рождения, это-то везде так, но Ардинайлы вовсю надевали ошейники детям от законных жен, особенно девочкам. "Чтоб не тратиться на приданое, что ли?" — мрачно острил про себя Гаор. И вовсю спали с собственными дочерьми и сестрами, плодя новых рабов.
И чем больше Гаор узнавал об Ардинайлах, разбираясь, кто кому кем приходится, тем с большей уверенностью в своей правоте ночью, когда спальня засыпала, пополнял отведённый Ардинайлам лист. Славный старинный род, истинные, чистокровные дуггуры. Нет, он вправе это обнародовать. Когда-нибудь. Но он скажет о древней и незыблемой привилегии лучших дуггурских родов. О "праве личного клейма". О том, как по вызову приезжают из Рабского Ведомства и без звука, не задавая вопросов и не требуя документов, ставят клейма и заклёпывают ошейники без номеров тем, на кого укажут. И никаких карточек и регистраций. И никому никогда не узнать о судьбе заклеймённого. И так по всей Королевской долине. И надо так писать, чтобы не выдать источник информации. Он даже стал бояться, что по сравнению с "Орлиным гнездом" жизнь в посёлке будет казаться не такой уж плохой. И потому сделал последний вариант "От рождения до смерти" даже более злым, чем задумывался вначале.
Главная шестёрка и наушник Мажордома носил вполне приятное имя — Милок и оказался сыном Мажордома и Первушки, ну, это ладно, но Первушка — дочь Орната, "Второго Старого", а её мать — дочь Орвантера, "Первого Старого", главы рода, а значит, Мажордому она приходится дважды племянницей. Это же… Ну, хозяева на Заветы Огня и на законы о кровосмешении плюют, но ты-то себя не роняй. Будь человеком, а не… — Гаор даже слов не мог подобрать. А когда узнал, что тот же Милок — "любимая подстилка" не кого-нибудь, а Орната, своего кровного деда! — в богатом ругательном лексиконе Гаора не нашлось слов.
Первушка и Цветик оказались сёстрами по матери, но Цветик была дочерью Фордангайра, и ему же по матери племянницей, и от Фордангайра же родила Щупика, того самого мальчишку.
И это только те немногие, с которыми лично он сталкивался, а остальные обитатели первой женской и первой мужской спален? Да там кого ни возьми и копни, то такое полезет… что любому Ардинайлу вполне можно лепить на лоб… что? Какое клеймо ставить за кровосмешение, за насилие над собственными детьми? А они все любили насиловать. Даже когда под них покорно ложились. И ответ был один: волна в квадрате.
