Мир, который сгинул полностью

– Ладно, допустим, они остановили машину. Твоя жена спасена. «Трубоукладчик-90» на день отстал от плана. Хастеру и нам плевать. Но «Джоргмунд» не понимает: о, конечно, для простоя была уважительная причина, но в годовом отчете простой есть простой. Фаст и ван Минца заменят другими людьми, чьи приоритеты больше соответствуют приоритетам Компании. А потом и тех людей заменят новыми… Понимаешь? Рано или поздно на их месте окажется не человек, а шестеренка. И на каком этапе очередное руководство «Трубоукладчика» решит переехать живого человека? – Захир-бей трясет рукой в воздухе, перебирает пальцами. – Когда Труба станет важнее человеческой жизни? Или дома? Или реки, питающей деревню? Когда интересы Трубы станут превыше всего этого?

– Не знаю. Может, никогда.

– Но «Джоргмунд» уже так думает. Он судит обо всем по одному критерию: насколько продвинулась за день Труба? Задержки происходят лишь по вине жителей и работников «Трубоукладчика», и всех виноватых рано или поздно отсеют.

– Возможно.

Бей пожимает плечами.

– Сперва я тоже этого не понимал. Думал, что борюсь против злых, жадных людей. А потом осознал: люди были самые обычные, но внутри у них творилось странное. Они вели себя как злодеи. Будто бы ненавидели нас. Последствия их действий были ужасны. Они свергли справедливого правителя – пусть не блестящего, но очень хорошего, разумного – потому что он не вернул им денег, которых не занимал. Они вторглись в его страну, сожгли ее, разогнали жителей и посадили на трон безумца. Он обворовал свой народ, дочерей Аддэ сделал наложницами, а их братьев, посмевших ему возразить, выгнал из страны. И тогда мы восстали и боролись с ним, хотя чаще просто его обворовывали, дразнили и выводили из себя. Потом эту несчастную страну захватили вновь. Десятки разных армий стали есть нашу пищу и отводить наши реки, а мы умирали от голода, жажды и пуль. За два десятилетия они превратили процветающую страну в кровавое поле боя и пепелище. Все это время я не мог понять – зачем? На то не было человеческих причин. Во всех горах и озерах Аддэ-Катира не нашлось бы столько золота, нефти, алмазов или редких почв, чтобы это окупить. Бессмыслица. Пустая трата сил. Только идиот мог ввязаться в такую войну.

Голос Захир-бея дрожал лишь самую малость. Он не кричал и не декламировал, однако в его словах чувствовалась страшная мощь, ужасное вдохновение.

– Идиот или машина. «Паназиатская Финансовая Группа Прогрессивных Инвестиционных Банков» была машиной для зарабатывания денег. А Аддэ-Катир отказался платить. Неважно, что расходы на войну превысили размер долга. Нам не могли позволить уйти от обязательств. Иначе у машины стерлись бы шестеренки и поломался двигатель. Она может ехать только в одном направлении. И она нас переехала. Понимаешь? Переехала. А теперь начинается то же самое.

Не уверен. Определенная логика в этом есть, но очень уж все мрачно. Слишком многое должно пойти неладно, слишком многим людям надо облениться и обозлиться. Как-то оно надуманно. Захир-бей в который раз пожимает плечами и, запрокинув голову, допивает последнюю пену со дна. Всплескивает руками:

– Довольно! Кому нужен старый нытик на вечеринке? Бла-бла-бла! Хватит! Научу-ка молодых танцевать – или умру, пытаясь это сделать. Где музыканты? Играйте! Будем веселиться! – Он вскакивает и громко возвещает: – Я здесь! Я Захир ибн Соломон-бей, Фриман из Аддэ-Катира, Король Танца Маленьких Утят и Султан Неописуемой Ламбады!

Публика одобрительно ревет, и он кидается в толпу. Откуда-то действительно берутся музыканты, Захир-бей размещает их на пятачке и объясняет, какую мелодию играть, после чего хватает за руку Хастера и прямо посреди комнаты выстраивает народ для канкана.

Домой я прихожу поздно, но не позже Ли, у которой ночная смена в лазарете. Когда небо начинает светлеть, она забирается под одеяло и прижимается холодным носом к моей спине.

– Люблю тебя, – шепчет она.

Я тоже ее люблю и вроде бы даже говорю об этом, а может, просто хмыкаю. В любом случае, Ли довольна. Ее нос по-прежнему упирается мне в спину.