Меня спасает, пожалуй, самый страшный звук на свете. Истошный визг поросячьей обиды, душераздирающий вопль потрясения и ужаса, от которого звенят стекла и дрожат стаканы. Подобным звуком сопровождалось убийство в одном черно-белом детективе, где грудь героини была полностью укрыта, но притягивала взгляды зрителей усердным вздыманием; немало актрис той поры сделали себе имя благодаря мощным легким.
Бармен Флинн подскакивает и мчится к черному ходу. Дверь распахивается: на пороге стоит человек в дождевике и невообразимой пиратской шляпе.
– Простите! – весело вскрикивает видение. – Сильноглазый пес К припугнул ваших хрюшек, и они теперь носятся по кругу, как оголтелые. Собак мы уже успокоили, однако они, похоже, застряли в грязной луже, чем еще больше огорчили бедных свиней. Но они целы, у этих псин туча медалей, хотя свинкам, похоже, на медали плевать.
Айк Термит машет всем рукой, даже мимам, которые смотрят на него и думают… ну, что там могут думать мимы о своем собрате, которому позволено говорить. За спиной Айка стоит невысокий разочарованный человек с задубелой кожей и телосложением боксера, потасканный, но непобежденный, и явно очень скверного нрава.
– Это не свиньи, – заявляет человек, – а церберы, стерегущие врата Ада Парящего Говна. Мало того что меня оторвали от сладострастных утех в известном заведении, где у дамочек была одна цель в жизни: превратить мои последние годы в долгие веселые проводы увядающей потенции, так я еще искупался в свинячьем дерьме. Давай не будем почем зря восхищаться прохладным вечерним бризом, мистер
Я проталкиваюсь через толпу и заключаю его в объятия. Грудь под фланелевой рубашкой кажется железной пластиной, покрытой сырым мясом. Ронни Чжан хорошо сохранился и все же постарел. Вода и время точат даже камень.
– Пентюх, – говорит он, – ты мне мозоли отдавил.
Взяв пример с речи Эллин Фаст «Давайте дружно совершим злодейство», я сочинил собственную. Задумывалась она короткой, но по мере выступления я понял, сколько важного должен сказать, и Элизабет принесла из бара какой-то забористый напиток, чтобы я промочил горло.
Я рассказываю им, кто я такой и откуда взялся, про Маркуса Максимуса Любича и чужбину, про Гонзовы игры и его боль. Про то, как в меня стреляли. Рассказывая о твердом асфальте, я не смотрю на Ли.
Затем я вспоминаю то, что им уже известно, – Сгинь-Войну, Овеществление, и как Захир-бей приютил у себя горстку отчаявшихся людей, накормил их и что без него мы бы все умерли или утонули в море Дряни.
Не в силах больше держать это в себе, я выкладываю им последнюю страшную тайну Гумберта Пистла. Вот она.
Жил-был мальчик по имени Бобби Шэнк, близорукий, с чистыми помыслами и пустым счетом в банке. Он решил, что служба в вооруженных силах – не самое плохое, что может с ним случиться. Стрелял он так себе, зато у него была крепкая спина, доброе сердце и слишком мало мозгов, чтобы чего-то бояться. В Аддэ-Катире он рыл окопы и таскал мешки, покуда Райли Тенч не включил его временно в состав медицинской части. Однажды он случайно попал в город, который неизвестно зачем бомбили свои; взорвалось огромное стекло, и осколки полетели во все стороны, будто переливчатые насекомые с крыльями-скальпелями.
Один из них угодил Бобби Шэнку в голову. Сила взрывной волны, пройдя по всей длине осколка, превратила его в копье. Он проник в череп и добрался до мозга, где раскололся на несколько частей, каждая из которых провела отдельную и очень неблагоприятную хирургическую операцию. Так, первый кусок отклонился вверх и частично лишил Бобби Шэнка высших психических функций. В реальном времени он больше не видел. Бобби мог потрогать что-нибудь и
