Лицо генерала принимает особое выражение, которое начинается от его эпикантуса и заканчивается вокруг рта. Генерал ждет разъяснений. Я запомнил это лицо с одной нашей встречи в особой комнате с особым предметом мебели. Человека с таким взглядом не надо сердить. Однако Бен Карсвилль и теперь не желает объясняться. Он прямо светится честностью, верностью и профессионализмом. Его выбор – и ход мыслей – не нуждается в объяснениях. Он Бен Карсвилль. На нем до сих пор шелковый халат.
– Ты, мать твою, – говорит генерал с некоторым упором, – понесешь ответственность. Лейтенант.
Карсвилль изумленно таращит глаза, и генерал Копсен отмахивается от него легким движением пальцев:
– Свободен!
Лейтенант Карсвилль уходит, преследуемый медведями.
Джордж Копсен падает обратно в кресло и погружается в размышления, полностью игнорируя меня. Он сверлит взглядом телефон, подбивая его зазвонить. Наконец смотрит на меня и вздыхает.
– Дерьмо.
Непонятно, что он имеет в виду: меня или обстановку в целом. Прежде я как-то не задумывался, что меня не колышет его мнение. Похоже, и впрямь не колышет. Секунд десять я чувствую себя ужасно – столько времени мне требуется, чтобы, дрожа, отдать честь. Я приношу свои извинения единственным дозволенным солдату способом. У меня болит рука, и я не чувствую за собой никакой вины. Джордж Копсен испытующе заглядывает мне в глаза, но, в отличие от мастера У и Евангелистки, доволен не остается. Даже не знаю, хотел бы я обладать нужным ему качеством или нет. Так мы стоим, примериваясь и размышляя, чего ждем друг от друга, когда кабинет оглашает пронзительное старомодное блеянье. Джордж Копсен резко меня подзывает, потому что злость на меня – последнее, что он чувствует перед тем, как звонит телефон и кошмар оживает. Он берет красную трубку:
– Копсен.
Кто-то на другом конце провода отдает четкий и простой приказ. Генерал то ли стареет, то ли холодеет; это происходит с ним изнутри, будто взрывают высокое здание или цветок распускается в ускоренной съемке, и я понимаю, что он сознательно превращается в мелкую сошку, перестает быть человеком. Спасительное благо иерархии – Машины Власти – заключается вот в чем: генерал Копсен исполнит приказ своей страны и для этого уничтожит тысячи людей, если не больше. Но это не его выбор, а поступок целой страны, в которой он сам – лишь крохотная часть огромного сложного организма, пусть теперь и очень важная часть.
Генерал расправляет плечи и начинает просматривать список дел. Присваивает мне новое звание. На этой войне я теперь офицер – а несколько секунд назад она, бесспорно, стала настоящей войной – со всеми вытекающими обязанностями, правами и привилегиями. Я буду делать то, чему меня учили. Страшновато. Меня распределяют в оперативное отделение, то есть прямо сейчас я пойду к экранам на дальней стене и буду наблюдать, выбирать мишени и докладываться генералу Копсену (он садится в командирское кресло посреди комнаты), полковнику Тенчу и временно повышенному до генерал-майора Первису, дабы точно и безукоризненно применить оружие массового поражения.
Все вместе мы заставим врага Сгинуть.
Единственная загвоздка – это колеса. Я даже толком не знал, что Сгинь-бомбы, оказывается, ездят, потому что они размером с небольшой автомобиль. Мы не столько ведем ими огонь, сколько сбрасываем их с грузовых самолетов. Колеса два месяца пролежали в ящиках на каком-то аэродроме. Сперва они раскалились на жаре, потом остыли, высохли, опять раскалились, их занесло песком. Словом, это уже не те благородные колеса, которые мы знали. Они вот-вот развалятся. Технари приделывают колеса к бомбам, но бомбы сидят криво и не катятся так гладко, как ожидалось. Их поднимают лебедкой. К счастью, когда придет время их сбрасывать, на нашей стороне будет земное притяжение. Самые продвинутые бомбы в военной истории полетят в небо над целью, точно старые супермаркетовские тележки в реку.
