Люди, набившиеся в храм, дрожали, рыдали от пережитого. Монахи, как могли, успокаивали нежданных гостей. Тем временем, за пределами храма происходили странные и страшные вещи. Оставшийся на опустевшей площади жуткий ящер, взмахнул кожистыми крыльями и, выдохнув зловонное облако, набрал высоту, выбираясь из-под обломков строений, который задевал при полете. Прильнувшие к окнам любопытные, наблюдавшие за происходящим, погибли в страшных муках от смрадного дыхания и пламени, исторгнутого мощной глоткой. Площадь была разрушена, дома горели, камень, которым были замощены площадь и близлежащие улочки, расплавился от немыслимого жара и стал вязким. Парящий черный ящер облетел Храм, пытаясь разрушить и его, но, видимо, запасы пламени в превращенном теле невелики, и поэтому он, мотнув недовольно пятирогой головой, ударом хвоста накренил символ Семерки, бывший на вершине Храма, и полетел прочь. Выискивая голодными глазами, чем бы поживиться.
В ту же секунду Магистр очнулся в своей спальне, сидя среди скомканных простыней, залитых потом, схватился за уши. Очнулся со сдавленным криком, огляделся, хотел крикнуть, чтобы принесли еще вина. Но сдержался и снова чуть не завопил, как девка от ужаса. Комната по-прежнему была озарена багрово-черным пламенем, исходящим от Хрона. Властитель зла усмехнулся:
— Теперь ты можешь предложить мне в дар свою жизнь. Сам скажешь или повторять за мной будешь?
Магистр ошарашено воззрился на темнобородого.
А что ты думал, так все тебе задарма будет, как и раньше? Повторяй, ну: «Жизнь отдам».
— Жизнь отдам за тебя, жизнь за тебя, господин, — слова застревали в глотке, но пришлось говорить.
— Пока мне так удобнее, ты останешься на своем посту, и ни одна живая душа не прознает про твою истинную сущность. До поры до времени. Истинный пастырь мирских душ, — глумливо хохотнул, — Теперь прощай.
И исчез, оставив за собой лишь едва ощущаемый запах раскаленного металла и сырого мяса. Шепотом донеслись до Магистра слова: «Превращение твое всегда будет мучительным, произойдет оно, если назовут тебя твоим тайным именем — Киар. Я называю тебя так ныне и навеки по праву властелина. Береги имя свое в тайне — оно хранит теперь твой истинный облик. И берегись, в ночь полных лун, не позволяй смотреть на себя ни в какую отражающую поверхность, и сам не смотри — пуглив род людской».
Изможденный правитель увидел второй раз за ночь, как светлеет небо, но на этот раз рассвет был розовым, светлым и неторопливым. И надежда на то, что все обойдется, что ВСЕ боги милостивы к нему — даже Хрон, вспыхнула в сердце, и заставила встать и начать свой день, как и много других до этого.
Когда в семьях рождался мальчик, родители в первые часы жизни младенца чувствовали себя неуютно. Ибо могла печать крови примовской проявиться в любом уголке Мира и закинуть невинного младенца в Пресветлый дворец. А родителям оставалось лишь слабое утешение, что отныне их отпрыск становится всемогущим под семью солнцами. Семерка больше детьми не благословляла, лишь на старости лет получали родители небольшую денежку от правителей, за принесение жертвы на «алтарь Отечества». Кхм. Слабое утешение для матерей, рыдающих в подушку, у которых горела, каменея, наливающаяся ненужным молоком грудь. Не достойны они вскармливать будущего Прима. Матерям этим потом долго слышался плач отнятого во благо всех младенца. Нигде, ни в законах, ни в Кодексах не записано было, как поступать с теми, у кого родился сын, правитель по крови. Вот так и забывали про них. Отцы и матери седели, слабели, старели, ненужные никому. Без поддержки, любви и помощи от своих наследников, потому как после царенка, дети в этих семьях рождались редко. Прима-кровь несла за собой проклятие — дальнейшее бесплодие для своих родителей. Такие вот дела…
Счастливой была семья Ирании и Алекса Периханов. Женились по любви, без принуждения. Поселились в Щедрино. В положенный срок Ирания забеременела. Счастливы были оба. Через семь месяцев родила благополучно мальчика, со страхом ожидали мать и свежеиспеченный отец — что скажет слова предсказания и все, был мальчик и нету. Но младенец лишь попискивал, требуя молока. Вздохнули родители, да и вновь жизнь их покатилась своим чередом.
