— Магистр, вставай, не время сейчас тебе передо мной гримасничать. Я не верю, что ты спишь, а ты знаешь, что я здесь. Я к тебе сам пришел. Обычно мои подручные общаются с такими, как ты, но мимо тебя я пройти не могу. Ты же мой ближайший друг и сподвижник, можно сказать. Сколько мы люду угробили твоей гордыне в угоду… Не счесть. Одна каста астрономов с их так талантливо переломанными жизнями чего стоит. Ты не мелочишься, как многие, и не суетишься, что «воооот убивааать надо». Понял, кто тебе мешает, решился, послушал меня, распорядился и вот вам результат. Нужен ты мне стал так, что хоть плачь. Ну, я и заплакал и пришел тебя к себе на службу звать. Заметь, такую честь никому еще не оказывал, сам я к тебе пришел!
Во время всей этой странной речи Магистр открыл глаза, воссел на ложе, придав лицу самое благородное и невинное выражение. Зрелище, конечно, было не для слабонервных: в его любимом кресле восседал Хрон, собственной персоной, в багрово-черной мантии, с алыми отсветами в глазах, перебрасывающий из руки в руку, жонглируя, шаровые молнии. Сине-серое лицо, цветом напоминающее лица утопленников или удавленников, серо-желтые свалявшиеся космы волос, торчащие в разные стороны, костлявые руки, пальцы с загибающимися вверх длинными ногтями, ступни ног — странные, лишенные пальцев. Магистр и вправду был любимцем Хрона — грешен, причем грешен с фантастическим размахом. Мало у кого еще за всю историю Мира, да, что там Мира, Зории, была такая неудержимая фантазия и неуемная гордыня. Но сегодня все счета должны быть закрыты и все обещания выполнены. Хрон поерзал немного в кресле, устраиваясь, вытянул жилистую шею, с выступающим далеко вперед углом кадыка:
— Друг мой, я пришел известить тебя, что ты теперь мой. Полностью. И твое мирское воплощение тоже мое. Будешь ты в нем находиться, пока мне будет угодно и выгодно. Твоя гордыня у меня начала вызывать зависть. А зависть-то — грех великий, как вещает ваша любимая Семерка! А я же не могу грешить! — расхохотался темнобородый.
Магистр, не проронивший до этого ни словечка, приподнял кустистые седые брови, желая что-то возразить. Но гость не дал и рта открыть, замахав руками:
— Знаю, да знаю, все, что ты мне можешь возразить и что предложить. Не первый день мы с тобой знакомы, — тут черное веко опустилось и поднялось, Хрон шутил, он подмигнул. От этого подмигивания мурашки пробежались от макушки до пяток. — Ты пока останешься на своем посту — тут ты мне полезнее, а вот чуть позже, пригодишься в другом месте. И не благодари, я знал, что тебе понравится. Ибо чую я, недолго Зории вашей осталось, таких как ты, стало много, а она детка хрупкая, не выдержит вас, пожалуй.
Протянул руку за кубком, не глядя. Магистр вскочил, путаясь в полах ночной сорочки, налил вина из оставленного слугами кувшина, подал гостю. Хрон отведал из кубка, смакуя:
— Недурно, недурно ты устроился. Но, увы. Твое время истекло. Для начала мы будем тебя казнить, ушки твои — теперь мои, — схватил Магистра за руку и…
И тут же оказался Магистр в рубище преступника на площади, в руках у палача. Тот самый друг-палач, который вчера так раболепно склонялся и угодливо улыбался сквозь вырезы алой маски. А сейчас, подручные держат связанного узника, начиная сдирать с него жалкое рубище, что надето на изуродованное пытками тело.
Разноголосая толпа вопит, пищит, орет, кто во что горазд:
— Не тяни, палач! Пусти родимому кровушку!! Так его! Убей! Убей! Убей!
Мальчишки, шныряющие в толпе, свистят и подвывают от возбуждения, кидая в осужденного камни. Бывший Магистр пытается что-то прохрипеть сорванным от боли голосом — все тело болит, саднит спина, руки, кажется, переломаны. Когда успели — вот же секунду назад с Хроном беседу вел. А тут — сиренево-багровый рассвет, все небо затянуто мрачными тучами, порывы ветра сносят птиц в вышине и бросают их на шпиль храма, возле которого разжигают костры, как следует по обычаю — когда казнь идет. Поднятая ветром темно-красная пыль, зависая в воздухе, создает какой-то странный эффект нереальности происходящего. И сезон не тот!
Сезон ветров уже был! Но вот орудия казни готовы. Палач, все в том же алом капюшоне, заляпанном багровыми пятнами, разминает пальцы перед началом своей работы. Подходит к узнику, просит у того прощения, как заведено у всех палачей, чтобы не взять на себя грехи казнимого. Потом делает знак подручным, которые привязывают узника, все еще не верящего, к колесу со специальными желобками.
Колесо от многочисленного применения все покрыто ржаво-черными пятнами. Тучи все теснее закрывают последний в жизни казнимого рассвет. Вот уже узник на колесе, палач берет тяжелую металлическую палицу — поговаривают, что она отлита из того же металла, что и часы на астрономовых Башнях — и хронилища гостеприимно распахивают свои врата перед умирающим в страшных муках.
