— Зигурд, да ты просто душка! Ты знаешь, кроме Кооодекса вашего дурацкого, есть еще и такие поступки, которые совершать вам никогда нельзя? Ты разве не знал, что убивать грешно? А убивать так, как ты разделывался со своими жертвами — так вообще верх изощренности! Мои палачи — дети по сравнению с тобой. Уж я это на правах знатока тебе говорю. Человека забить босыми ногами и сплющить в мясной лист — талант, талант, — Хрон сложил ладони шалашиком и изобразил бурные аплодисменты, — а еще ты разве не знаешь, что Прим ваш, отец небесный который, гневаться запрещает? И что твое количество попыток осерчать уже почти подошло к концу? Тебя же твой предок предупреждал? Что, скажешь, не предупреждал он тебя, поосторожнее быть, а? «Заклинаю тебя твоими же ушами, жизнью твоей и бессмертием, смири гордыню, не гневайся», — ничего не напоминает, а? Вот вы, как дети малые, думаете за спиной Хрона и Прима поиграть в предупреждения, и я не замечу? Торг, ну ты-то ведь все-таки теперь божество… Господа, я последний раз вас обоих предупреждаю…
И тут все исчезло, Зигурд увидел, что сидит на своем ложе, которое еще не смято — не ложился, значит. И за ширмой слышно, как постукивают столовые приборы и негромко беседуют соседи. И лошадей слышно, и ветер потихоньку дует.
В общем, жизнь вокруг течет своим чередом. Привиделось, подумал купец, но сам себя прервал, вспомнив, как текла черная, дымящаяся кровь из маленьких ранок на губах Хрона, опустил глаза и увидел капли этой крови, испаряющиеся с дорожного ковра. Вздрогнул, но выйти не решился. Подождал, пока звуки ужинающих утихли, и народ разбрелся кто куда. Потом-таки прошел в общее помещение, сел за стол и перекусил тем, что оставалось. Насытившись и немного успокоившись, посидел, понурившись — в шатре остались только спящие, остальные ушли по своим делам, поговорить было не с кем. Поэтому снова отправился на боковую. В этот раз видений никаких не было, да и уснул сразу, не ворочаясь. Сны наутро вспомнить не мог, осталось только щемящее чувство тоски, возбуждение предыдущего дня уступило место унылому ощущению предопределенности, от которой никуда не уйти.
Утро открытия всемирной Ярмарки было поистине праздничным. Солнца, неторопливо взошедшие на небосклон, лили ласковый теплый свет на окрестности, подчеркивая пышное убранство Торговища. Купцы, принарядившиеся для такого случая, уже томились в ожидании первых покупателей. О том, что клиентура не замедлит появиться, свидетельствовали пыльные облака, приближавшиеся по всем дорогам. Вскоре за пылью стали видны и виновники маленьких пыльных бурь — со всех сторон появлялись охочие до покупок люди. Первый покупатель имел право на выбор любого подарка от любого купца, поэтому перед прибытием к Торговищу устраивались безудержные скачки за приз первому клиенту. А устраивались они так: съезжавшиеся со всех сторон Зории покупатели останавливались у городской черты — там, где собственно и начиналось Торговище. Знак об этом стоял на всех дорогах примерно на одинаковом расстоянии со всех сторон. С рассветом первого дня начала ярмарки все желающие участвовать в гонке наперегонки отправлялись к торговым рядам. Контроль над проведением гонок осуществляли устроители ярмарки. Для купца, чей товар выбран в подарок — это была наивысшая честь, безусловное предпочтение перед другими. В этом году первым прибыл обоз с дикарями, которые, впрочем, были достаточно цивилизованы и воспитаны, и мирской язык знали неплохо, получше многих местных. Жили не в Мире, поэтому и дикие — как их еще назвать. Владелец прибывшего каравана, одетый в одеяние из хорошо выделанных шкур, на бешеной скорости подлетев к воротам, резко притормозил, остановился и спешился, выкрикнув свое имя, которое устроителям нужно упомянуть будет в летописи очередной ярмарки. Звали его Бардем Кум. Потом с достоинством, неспешно, словно и не было этой дикой гонки, пошел по рядам, выбирая приглянувшийся товар. Заглянул и к Зигурду, скупив немало всего. Но, подойдя к Элизонде, который мыкался за прилавком, Бардем ахнул и набрал еще большую кучу. Потом, порыскав своими узко-разрезанными глазами по витрине, с восхищенным криком выхватил кубок. Кубок тот был выточен скромными монахами Пресвятого Прима из сапфиров, и так искусно сработан, словно из цельного камня, что ни единого шва, ни следов склейки не заметит и самое придирчивое око. Кум поднял руку с выбранным призом к небу и заорал: «Дар!». Элизонда бережно взял подарок, осторожно упаковал в ларец, и дрожащими руками, продолжая подмигивать, передал выбранное. Всё. Ярмарка началась, дар был выбран и принят.
Тотчас по рядам заспешили деловитые матроны со своими выводками, со всех сторон послышалось «мааам, ну купиии», строгие отцы семейств отрешенно бродили рядом, оживляясь при виде оружия, табака и других мужских радостей. То там, то сям слышался звон монет, шуршание укладываемого товара, радостный говор довольных приобретениями клиентов. Везде были улыбающиеся лица.
