Роберт Диксон уже давно причислил себя к людям, которых невозможно удивить. Нет, это вовсе не означало, что ему наскучила жизнь. Это, скорее, определяло его мировоззрение: что бы с ним ни происходило, он относился к этому с философским спокойствием, а его кредо была фраза царя Соломона «все пройдет — и это пройдет». Доктор Диксон родился в крошечном городке в Европе в семье военного, объездил почти весь мир, был дважды женат и имел троих детей, которые уже давно выросли и теперь жили собственной жизнью. Большую часть своей жизни Роберт, травматолог по специализации, проработал военным хирургом. Он успел побывать почти во всех горячих точках мира и увидеть практически все, что можно было увидеть. И поэтому он полагал, что его ничем не напугать — по крайней мере, чем-то, что связано с его работой.
Когда доктор Диксон отметил свой сороковой день рождения, то решил, что горячие точки обойдутся без него, и отправился на покой. Покоем для Роберта оказался приемный покой: он начал работать врачом на «скорой помощи». Спустя пару лет профессор Монтгомери убедил его в том, что военному хирургу с таким опытом работы не пристало быть обычным врачом, и доктор Диксон согласился занять должность руководителя отделения экстренной медицины. Профессор Монтгомери был рад — он знал, что нашел подходящего человека. Доктор Диксон тоже был рад — он понял, что адреналина в работе хватает не только тогда, когда ты работаешь военным хирургом.
Сейчас Роберт сидел за столиком в баре и пил свой любимый ирландский виски, изредка поглядывая на двери — доктор Мори опаздывал на пятнадцать минут. Даже если принять во внимание их сегодняшнее дежурство — сошедший с рельсов поезд, двенадцать погибших, десятки раненых и всего четверо врачей на весь приемный покой (от интернов в таких случаях было мало толку) — Вивиан вряд ли позволил бы себе опаздывать без уважительной причины.
— После такого вечерка я был бы не против хорошенько выпить, — поделился доктор Диксон с коллегой в тот момент, когда они вышли встречать очередную команду парамедиков.
— Поддерживаю, — ответил доктор Мори, снимая хирургическую маску и с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух. — Надеюсь, мы управимся до полуночи.
До полуночи управиться не удалось. Последних пострадавших распределили по палатам в начале второго. Вивиан отказался от помощи в заполнении документов, сказав, что закончит максимум через час, и Роберт отправился в бар в одиночестве.
Подошедший к столику доктор Мори выглядел неважно. Он с трудом стоял на ногах от усталости, и поспешил занять один из стульев.
— Сколько? — спросил Роберт, подразумевая количество погибших.
Вивиан с апатичным видом покачал головой и снял перчатки из тонкой кожи.
— На тот момент, когда я уходил, было четырнадцать. Но мужчина с пробитой головой — не жилец. И дама с травмой позвоночника тоже. «Скорые» добрались туда только через час. Если бы они приехали раньше, жертв было бы меньше. Налейте мне рюмку водки, — обратился он к официантке. — И приготовьте что-нибудь. Желательно, мясное. Умираю от голода.
Роберт сделал глоток виски.
— А ведь сегодня вместо тебя должна была дежурить доктор Гентингтон, — сказал он. — У нее на самом деле был больной голос, когда она тебе звонила? На нее не похоже — она никогда не просит, чтобы кто-то ее заменял.
— Когда я уходил от нее с утра, она жаловалась на боль в ушах. Осложнение после гриппа. Так оно обычно и бывает, когда переносишь болезнь на ногах.
— Твоя правда. При гриппе надо отлежаться, а то себе дороже. — Роберт уже поднес к губам стакан, но остановился. — Когда ты уходил от нее с утра?
— Да. Около восьми. А потом купил пакет молока и поехал домой.
— А мы с парамедиками заключали столько пари — произойдет ли это когда-нибудь или нет. Мне проспорили больше ста долларов! Ну что, госпожа Монашка не такая святая, какой кажется? Чем вы там вообще занимались?
— Исследованием границ.
Роберт поднял глаза к потолку, делая вид, что размышляет над последней репликой.
— Звучит неплохо, — констатировал он. — Может, сегодня она не заболела, а пошла в церковь замаливать грехи?
— На целый день? Не думаю, что мы так много нагрешили.
— Ты себя недооцениваешь. Стоит тебе открыть рот — и доктору Гентингтон нужно будет молиться несколько часов подряд. «Как вы можете такое говорить, доктор Мори?», передразнил он Анжелику. «Вам хотя бы когда-нибудь бывает стыдно за свои слова?!».
Они с Вивианом дружно рассмеялись, и последний принялся за еду. Роберт тем временем допил виски и заказал еще одну порцию, попросив принести и ему что-нибудь съестное.
— Расскажи, как тебе это удалось, — попросил он. — Вот что меня интересует больше всего.
— Если я скажу, что удалось это, скорее, ей, а не мне, то ты мне не поверишь?
— Конечно, не поверю! Я вырос из того возраста, когда верят в сказки. Но почему-то мне кажется, что ты говоришь правду. Хотя я не могу представить, что должно произойти с Анжеликой Гентингтон для того, чтобы она вешалась тебе на шею.
— Женская душа. Нам не дано знать, что там внутри.
