Еще в 1922 г. при характеристике «предательской роли» социал-демократии в приходе Муссолини к власти в советской прессе было употреблено словосочетание «социал-фашисты». V конгресс Коминтерна узаконил характеристику социал-демократии как «крыла фашизма». В подготовленных Н. Бухариным и поправленных И. Сталиным тезисах VI конгресса Коминтерна (1928 г.) утверждалось, что у буржуазии осталось два пути из нараставшего кризиса — использование социал-демократии или установление прямой фашистской диктатуры. Х пленум ИККИ в июле 1929 г. окончательно затвердил характеристику социал-демократии как «социал-фашизма».
Раз против коммунистов действует однородная буржуазно-фашистская масса, куда включены и собственно фашисты, и социал-демократы, и прочие антикоммунистические силы, это в глазах коммунистов значило только одно — шло прямое столкновение рабочего класса, интересы которого представляли только коммунисты и Советский Союз, и класса буржуазии, интересы которого представляли все остальные. «Класс против класса» и никаких компромиссов. Или советская власть, или фашизм. Третье — иллюзия. Таково было черно-красное зрение коммунистов.
VI Конгресс Коминтерна в 1928 г. предсказал, что период стабилизации капитализма заканчивается, и наступает новый, «третий период» кризиса капитализма, революций и войн. В итоге советская власть должна была победить еще в нескольких странах. Через год начало Великой депрессии показало, что это предсказание о кризисе капитализма было пророческим. И в то же время Коминтерн, который так точно предсказал обострение кризиса капитализма, не мог похвастаться успехами. К концу 1933 г. из-за преследований и сектантской политики коммунистическое движение находилось в состоянии глубокого спада. Из 72 компартий легально действовало 16, да и те были малочисленны. После ВКП(б) и Китайской компартии крупнейшими были Французская и Чехословацкая, насчитывавшие по 30 тыс. членов. Даже крупные компартии на деле были не партиями рабочих, а объединениями коммунистической интеллигенции и безработных. Поднять массы на борьбу за советскую власть не удавалось. К. Макдермотт и Д. Агню обобщают взгляд современных историков на причины этого: «в одном вопросе, как принято считать, историки сходятся: о губительности „ультралевой“ тактики тех лет. Революционная риторика нигде не стала практикой; численность большинства компартий резко упала и восстанавливалась очень медленно; влияние коммунистов в национальных рабочих организациях оказалось подорвано сектантской тактикой „единого фронта снизу“; внутрипартийная демократия и открытость дискуссий в Коминтерне и компартиях, и так значительно пострадавшая в ходе борьбы с троцкистско-зиновьевской объединенной оппозицией, оказались почти полностью выхолощены с утверждением сталинского бюрократического централизма»[287]. Что касается бюрократического централизма, то его в большевистских структурах хватало и прежде. А вот сектантство «третьего периода» действительно стало гирей на ноге компартий, не позволявшей коммунистам повести за собой массы. Никаких компромиссов, все вокруг фашисты.
Но вот что любопытно. А почему Сталин, проявлявший в других случаях чудеса прагматизма, придерживался этого странного ультралевого курса? Во-первых, на то были внутрипартийные причины. Актив ВКП(б) по-прежнему был привержен радикальным идеям повторения Октябрьской революции в мировом масштабе. Компромиссы с «буржуазным» миром воспринимались как оппортунизм. В конфликте с Бухариным Сталин заимствовал (часто доводя до абсолюта) многие идеи Троцкого. После поражения в Китае в 1927 г. левая стратегия Коминтерна казалась коммунистам гораздо более практичной, чем рискованные союзы с социалистами, готовыми в любой момент «предать» и «подставить» коммунистов. Как СССР может рассчитывать только на свои силы, так и коммунисты в других странах должны действовать сами, привлекая массы на свою сторону. Отход от этих простых выводов мог вызвать недовольство значительной части коммунистического актива, все еще увлеченного идеями победы коммунизма в мировом масштабе.
