Во-вторых, идеологический догматизм позволял твердо контролировать руководство компартий. Партийные лидеры должны были не «мудрствовать лукаво» по вопросам теории и тактики, а подчиняться простым догматам, исходившим из Москвы. Шаг вправо или шаг влево означал исключение из партии и, следовательно, отключение от московского финансирования, что для большинства исключенных означало — политическую смерть. В 1929–1932 гг. поменяли руководство нескольких партий за правые и левые «уклоны». «Три сосны» идеально отделяли коммунистов от чуждых влияний, сохраняя их в идейной чистоте до того момента, когда компартии можно будет использовать в «большой игре». А раньше срока развязывать революционную активность не надо — это может вызвать ответную реакцию стран Запада в виде интервенции против СССР, которой Сталин опасался в начале 30-х гг. В этом смысле сектантство коммунистов тоже было вариантом оппортунизма, приспособленчества, который клеймился коммунистами чуть ли не ежедневно. Действительно, лозунги установления советской власти были настолько оторваны от реальности большинства стран мира, что компартии не могли оказывать на развитие политической ситуации в них никакого воздействия и потому казались правящим кругам безопасными. Исключение составляли только Германия и Китай, где влияние коммунистов росло. В-третьих, как раз германский опыт, который станет отправной точкой для постепенного пересмотра принципов «третьего периода», долгое время убеждал Сталина и его соратников в том, что эти принципы дают хороший результат. Социально-экономический кризис в Германии углублялся быстрее, чем у соседей. Следовательно, именно здесь могли сложиться предпосылки для «настоящей» революции. Здесь массы могли дойти до того отчаяния, близкого к одичанию, которое вызвало успехи большевизма в России. Но в этом случае партия, которая хочет стать лидером таких «взрывоопасных» масс, должна быть максимально радикальной, как можно четче отмежевываться от социал-демократов. По мере разочарования в социал-демократии рабочие будут переходить в лагерь коммунистов. Рост численности КПГ и ее электората от выборов к выборам подтверждал правильность этого расчета. Успехи КПГ были остановлены нацистским переворотом. Но мог ли предотвратить его союз с СДПГ? Социал-демократы не шли навстречу мирным предложениям Тельмана, разгоняли коммунистические манифестации, позорно призвали голосовать за того самого Гинденбурга, который затем и передал власть Гитлеру, отказались проводить всеобщую стачку против гитлеровского правительства. Идти на союз с социал-демократами на их условиях означало пособничество этой политике.
Так что из германского поражения коммунисты извлекли двойственные уроки. Тактика коммунистов была правильной, но только нужно дополнить ее какими-то мерами, которые остановят фашизм. Там, где фашизм рвется к власти, надо бы попробовать договориться с социал-демократами о каких-то оборонительных мерах. Там, где угрозы фашистского переворота не было, никаких уступок «социал-фашизму» быть не должно.
Характерно, что лидеры компартий по своей инициативе пытались выйти за пределы «трех сосен». В апреле 1932 г. коммунисты отказались от конфронтации с низовыми организациями социалистов в Северной Богемии, что позволило организовать мощные выступления шахтеров. Один из лидеров КПЧ Й. Гутман после этого подверг критике всю теорию «социал-фашизма» и предложил наладить контакт с социалистами. В декабре 1933 г. он был исключен из КПЧ как «троцкист».
Приход Гитлера к власти привел и к сдвигам в сознании социал-демократических лидеров. 19 февраля 1933 г. бюро Рабочего социалистического интернационала (РСИ) приняло резолюцию, которая призывала Коминтерн вступить в переговоры об отпоре фашизму. Социалисты сформулировали свое воззвание так, что оно было близко идеям, которые отстаивали коммунисты: «Важно связать борьбу против фашизма с борьбой против угрозы новой войны, с борьбой против капитализма, за завоевание власти рабочим классом, за социализм»[288].
