Ландшафт провинции Дароа ничем не отличался от иантийской провинции Ферут, что соседствовала с нею за рекой. Вдоль Гетты тянулись параллельные гряды холмов, порезанные поперек невысокими каменными стенами, разделявшими владения фермеров и обширные угодья рассов. Мокли под дождем голые черные сады; каменные и деревянные дома стояли с выбитыми дверями, и редко где остались жители, которым некуда было уходить. Деревни были разорены, рощи вырублены на костры, дороги разбиты и разворочены, и некому было их ремонтировать. Всюду царило запустение, ощущение грязи еще усиливалось под мрачным светом зимнего неба и непрекращающейся моросью. Новые хозяева этих мест, шедизцы, относились ко всему этому равнодушно - на то и война. Несколько полков Алекоса заняли селения: офицеры расположились в домах, солдаты раскинули палатки в садах и на полях. Лучший дом в округе, единственный достойный правителя, был непригоден для жилья: уезжая, владельцы подожгли его. Он глядел с дороги провалами окон с черными языками копоти, давая понять, что внутри не осталось ничего, кроме пепла.
Поэтому царь приказал поставить свой походный шатер на вершине самого большого холма. Рядом с ним, словно добровольные стражи, стояли несколько каменных статуй. Впервые увидев такие еще в Галафрии, Алекос не удивился. Похожие встречались ему еще в прошлой жизни. Похожие - но все же не такие. В камне была вырублена фигура в два человеческих роста высотой, с обозначенными плечами и головой, где круглились грубо вырезанные глаза и рот. Опущенные руки лежали на плечах другой точно такой же фигуры, в два раза меньше, а та держала еще меньшую, и так несколько раз; нижняя из них была немногим больше ладони. Каждая одинаково смотрела вперед и вверх, раскрыв рот будто в молчаливом призыве. Это был очень древний символ, распространенный по всему континенту. В Шедизе и Галафрии они стояли в святилищах и назывались Плачущими. Они должны были вечно призывать к поставившим их людям милость небес. В Матакрусе и Ианте эта их функция - как знал Алекос, давно не первая, за древностью истинное значение оказалось утрачено - уже забылась. Здесь они служили всего лишь пограничными знаками, обозначавшими рубежи крупных владений. На холме, где расположилась ставка главнокомандующего, статуи были поставлены не так давно, наверное, лет двадцать назад. Солнце, ветер и дождь еще не оставили на них следов. Товарищи Алекоса засомневались было - для них Плачущие были священны, - но он, оглянув холм, спокойно заметил, что это место пусто и духи никогда не собирались здесь. Они успокоились, зная, что он разбирается в таких вещах лучше святых отцов. Он и правда, хотя и был теперь лишен умения видеть и слышать, мог по косвенным признакам отличить место, облюбованное высшими силами. Недаром в светлом и чистом Красном доме ему сразу не понравились царские покои с их пылью и паутиной, которые невозможно было вывести. Будучи символическим наследником Процеро и соблюдая традиции страны, Алекос не мог отказаться там жить, хотя и старался как можно реже бывать в мрачных комнатах, в которых ему постоянно мерещился запах крови. Не в последнюю очередь именно благодаря этому шедизцы почитали своего нового царя как великого героя - они ведь были убеждены, что душа Процеро не покинула его дома, и боялись ее почти так же сильно, как прежде самого Процеро.
