Ханияр кивнул на одну из картин и вернулся к проповеди. Это был портрет Хасафера, великого царя, третьего из посланников судьбы, пришедших к Вечному камню. Год его прихода стал первым годом новой эпохи. Он совершил невозможное: объединил полсотни царств и княжеств в одно государство и правил им сто десять лет. Сколько крови было им пролито? К чему он стремился? Почему, создав великое царство, на сто восемьдесят восьмом году жизни исчез без следа? Книги не давали ответов на эти вопросы, вернее, давали их столько, что вычислить верный не было возможности. Слишком много прошло времени! Евгения лишь скользнула мимолетным взглядом по портрету и повернулась к следующему. В той древности портретного искусства еще не существовало, висевшая на стене картина была создана много позже. Не определить, не догадаться, откуда пришел этот человек, каким был.
Следующая темная фигура - богиня Хараан. Темная во всех смыслах, по прозвищу Черная Колдунья. Темно-коричневое, почти черное лицо, толстые губы. Художник не знал о существовании африканской расы, в изображенном им лице эти черты оказались сглажены, но Евгения по словесному описанию в книге понимала, что Хараан пришла из какого-то африканского племени. Она появилась в Матагальпе уже немолодой, в расцвете своей волшебной силы и прожила здесь почти сто лет. Хараан принесла в этот мир одно лишь злое колдовство, и время ее власти звали веком тьмы. Это она научила иантийцев магическим ритуалам, она нашла первые дома духов, она приносила им кровавые жертвы. До сих пор ее именем пугают непослушных детей. Умирала она страшно: вздумала покорить темных духов земли, но они не приняли ее и наслали свое проклятье.
Вот вечно юная Тха-Нофру; от этого искаженного временем имени все еще веет Египтом, недаром все книги спешат рассказать, как хрупкая красавица пыталась заставить свой народ поклоняться то ли некоему человеку, символизирующему собой солнце, то ли солнечному диску, символизирующему какого-то человека, и еще каким-то несуществующим людям с головами животных... Евгения понимала, в чем дело, но для жителей Матагальпы призывы Тха-Нофру оказались полной бессмыслицей. Олуди отступилась, уединилась в своем городке в центре Ианты, и ее слуги сначала шепотом, а потом открыто рассказывали о творящихся в доме чудесах: летающей мебели, разговаривающих голосом хозяйки деревьях, полупрозрачных тенях, что днем и ночью бродили по комнатам, блуждающих ночных огнях... Олуди не старела, но словно бы становилась все прозрачней, исчезала в каком-то незримом мире... Последние девять лет она провела, зависнув над ложем, - между небом и землей, между жизнью и смертью. Говорили, что сквозь ее тело можно увидеть свет окна, что ее не накрывали одеялом, потому что одеяло проскальзывало сквозь нее, опадая на постель... Она изчезла на глазах своих слуг, так и не выйдя из грез, и навсегда осталась тайной для иантийцев, которые и по сей день вспоминали ее с благоговейной нежностью.
Шестая олуди - Сорашт была понятна Евгении. Это имя тоже навевало какие-то слабые ассоциации, но, поскольку в школе история древних цивилизаций ей не была интересна, она так и не смогла вспомнить, что же оно напоминало ей. Сорашт выглядела как коренная иантийка и с самого начала приняла иантийскую религию и свою роль. Она стала целительницей, но заставляла людей подолгу добиваться своей благосклонности. Пыталась захватить власть в одном из княжеств и погибла от руки врагов. Та же участь постигла Нэине. Портрет был написан с натуры, и Евгения словно старую знакомую приветствовала эту женщину с тюркскими скулами и необычным для Матагальпы разрезом глаз. У Нэине не было никаких сверхестественных способностей. Это была просто умная, хитрая и честолюбивая женщина, что заставила царя жениться на себе и постоянно толкала его к новым завоеваниям.
