Люди поняли, расступились: колдунья была здесь известна, ее боялись, мечтали избавиться и все же шли к ней за помощью. Оставшись одна, старуха не отступила, протянула к Евгении крючковатые пальцы. Ее бледные губы шептали заклинания, и царица видела, слышала, ощущала всем телом, как окутывает ее мрачное облако проклятия. Но оно было бессильно; она повела рукой, и облако развеялось, а колдунья в ярости затряслась, брызгая слюной. Пеликен обнаженным мечом преградил ей путь, когда она кинулась к его госпоже, воздев над головой руки и визжа. Евгения отвела оружие, играя на публику, обратила на старуху материнский добрый взор.
- Ты! Ты! - кричала колдунья и все никла, никла под спокойным взглядом олуди, пока наконец не упала на землю, принялась кататься в пыли, кусая пальцы.
Привыкшая к экзальтированности простолюдинов царица молча наблюдала за неожиданной соперницей. Ее сила к этому дню была уже столь велика, что она не колеблясь мысленным повелением загасила этот костер злобы, и женщина стихла на земле, продолжая тихо скулить. Не шевельнув и пальцем, Евгения погасила в этом теле все отрицательные эмоции. Оказалось, что кроме них в нем ничего нет. Чтобы оставить о себе в Феруте долгую память, она протянула колдунье руку. Та приняла ее и поднялась. Сжимая горячую сухую кожу на тонкой кости, Евгения на несколько секунд проникла в ее душу, полную страха перед смертью и ненависти к жизни. Этой женщине от рождения было дано мало доброты, а обратившись к магии, она сама убила в себе ее остатки.
- Ты сильнее меня, - пробормотала старуха, будто все еще не веря, что такое возможно.
- Ты скопила немало денег. Не делай больше зла, оставь колдовство, и твоя смерть будет легкой. Я вижу это, - сказала ей Евгения.
Колдунья вырвала руку, заковыляла прочь. В ее насильно очищенном мозгу не было мыслей. Люди расступались, отбегали от нее, а она ничего не замечала, ошеломленная непривычной тишиной внутри себя.
Сила, которой не было названия, вливалась в олуди вместе с солнечным светом и каждым вдохом. Евгения быстро училась ею управлять. Мир вокруг нее цвел красками, которых больше не видел никто - разве что некоторые из знахарей, что при встрече признавали ее власть и подчинялись ей. Теперь Евгения понимала, что уже во время медового месяца именно эта сила помогла гвардейцу Йени пережить приступ аппендицита. С тех пор каждый день открывал ей что-то новое. Настроение и болезни людей имели свой цвет. Каждого человека в ее глазах окружал сияющий ореол. Сосредоточившись, она могла различить цвет и пульсацию каждого внутреннего органа, почувствовать боль, ощутить запах болезни, ибо каждая болезнь пахла по-своему. Настроение людей звучало в ее ушах нежной музыкой или какофонией нестройных звуков. Иногда она слышала произносимые ими мысли. Но это случалось редко и только при большой степени сосредоточенности; обычно же она просто видела. Просто? Она не смогла бы этого объяснить. Не было ни в иантийском, ни в русском языках таких слов, чтобы передать синтез красок, звуков и запахов, что создавал изумительный по красоте и сложности рисунок ее жизни. Порой это оказывалось неприятно. Нередко ей было трудно справиться с собственными эмоциями, будучи одновременно атакованной переживаниями множества других людей. Но в конце концов она сжилась и с этим. Теперь она понимала, что страшные головные боли, донимавшие ее в первое время, были следствием приспособления организма и психики к новым условиям.
Пророческие видения посещали ее крайне редко. Бывало, она внезапно становилась невольной свидетельницей событий, происходящих в соседней комнате или за сотню километров и имеющих к ней непосредственное отношение. Она знала, что происходит с Халеном, как бы далеко он ни находился. А случалось, что по какому-то не понятному ей самой наитию она отдавала приказания либо запрещала что-то - и ближайшее будущее показывало, что она была права. Ее люди знали Евгению лучше нее самой. Она желала понимать причины своего поведения, им же это не требовалось - они просто верили.
