— Ближе к победе? К какой победе? — искренне удивился Виктор. И тут уж вопросы, которые он так долго не решался задать, вдруг посыпались сами по себе.
Алекс встретил их спокойно, не обиделся, не удивился.
— Ну, что ж, — просто сказал он. — Мы с вами земляки, и нам есть о чем поговорить…
И тут они заметили возвращающуюся к их столику Мэри и, не сговариваясь, решили: разговор этот состоится не сейчас — потом, без нее.
Однако на следующий день Алекс не пришел на место встречи, о котором они договорились при расставании. А еще через неделю в газетах появились полупредположения-полуутверждения, что Алекс X., известный южноафриканский поэт, лауреат многих международных литературных премий, похищен агентами НИС и тайно вывезен в Южную Африку.
Леон Невелинг старался не думать о глупой выходке сына. У парня не выдержали нервы, сказалось болтание без надзора в слюнявой Европе, нахватался всяких там идей — человеколюбие, гуманизм, «не сотвори зла», «не убий» и всякая прочая чепуха для попов и вонючих интеллигентов. Смотрел бы лучше фильмы о Рембо, был бы настоящим человеком; только такие, умеющие за себя постоять, пробивают себе дорогу в жизни. А тут… испугался крови. Что ж, многие боятся крови, но потом привыкают — привыкнет и Виктор. Впрочем, может быть, хорошо, что он повел себя именно так, — это будет ему уроком. Все, что ни делается, — к лучшему.
Расследование, затеянное службой прослушивания, Невелинга не волновало: оно будет прекращено без всяких объяснений в интересах государственной безопасности, а что это за интересы, определяет пока, слава богу, он, Леон Невелинг.
И хватит об этом. Сейчас его гораздо больше волнует то, что в эти минуты происходит в самолете, идущем по «изогнутому лучу», направленному старым Пингвином. Жаль, что нельзя пронзать мыслью расстояние, невидимкой оказаться там, где тебе хотелось бы присутствовать.
…Но лишь через два месяца, когда Мозамбикское информационное агентство опубликовало показание самописца, установленного в «черном ящике» — контрольном приборе, фиксировавшем все, что происходило во время полета на борту самолета, следовавшего специальным рейсом Лусака-Мапуту и разбившегося на границе между ЮАР и Мозамбиком, Невелинг, как и все в мире, смог прочитать о том, что случилось в тот трагический вечер. Вновь и вновь перечитывал он сообщение, копия которого долгое время не убиралась с его стола…
Но вот заработал «изогнутый луч» Пингвина.
Затем появляются сомнения. С каждой минутой они крепнут. Установлена связь с авиадиспетчером аэропорта Мапуту, где, по мнению экипажа, через пять минут должна была быть совершена посадка.
Авиадиспетчер спрашивает, виден ли с самолета аэропорт. «Пока нет», — отвечает ему радист, добавив в ответ на следующий вопрос, что экипаж не видит огней взлетно-посадочной полосы. Однако летчики уверены, что, судя по приборам, их машина приближается к Мапуту.
«Черный ящик» бесстрастно записывает. Их переговоры с авиадиспетчером о предстоящей посадке в столичном аэропорту.
…Невелинг оторвал взгляд от строчек информационного сообщения МИА, становящихся все тревожнее и своей объективной неуклюжестью лишь подчеркивающих нарастающую напряженность событий, пролистал назад пачку листков, лежащих перед ним на письменном столе, и вновь медленно перечитал уже не раз читанные им абзацы:
Невелинг выбрал синий, притуплённый карандаш (остро заточенных он не любил — они ломались при нажиме, и это его раздражало) из полдюжины разноцветных карандашей, стоявших на столе в высоком, отполированном и покрытом лаком копыте жирафа, и жирно, дважды подчеркнул вновь прочитанное.
