Он узнал, что похищенный в Париже Алекс был напичкан наркотиками и вывезен в Преторию. Теперь «красный поэт», как именовали Алекса проправительственные южноафриканские газеты, находился в одиночке — в строжайшей изоляции, и над ним тайно готовится суд по обвинению в содействии террористам. Можно было сказать, что ему еще повезло: он происходил из уважаемого африканерского рода и младший брат его славился своими ультраконсервативными взглядами, поэтому Алексу, хоть и было решено судить его на основании закона о борьбе с терроризмом, петля палача не грозила. Зато многие другие из активистов АНК, похищенных за границей и доставленных в ЮАР, особенно чернокожие и цветные, исчезали бесследно. Обо всем этом и собирал информацию Виктор, готовясь передать ее неизвестному пока ему товарищу из АНК — тот должен был установить с ним контакт, как сказали Виктору в Париже, «в нужное время и в нужном месте».
Теперь же все могло сорваться. Виктор чувствовал, что не выдержит, не сможет хладнокровно наблюдать, как творится преступление, что-то сделает, чтобы не быть его соучастником… Но сейчас, в кабинете шефа Системы (он в этот миг не думал о Невелинге-старшем как об отце, Невелинг-старший был сейчас для него только шеф, хозяин страшной террористической машины!), в этом кабинете надо было сдержаться, сдержаться во что бы то ни стало, чтобы потом, постаравшись успокоиться, принять единственно нужное и правильное решение.
Таким решением и был звонок в газету, наивный шаг наивного, неопытного, неизощренного в работе спецслужб дилетанта. И было еще одно решение, запасное, на крайний случай…
— Еще пять минут, — полным азарта голосом сказал Гек, обернувшись к Пингвину, стоящему рядом с Виктором. — Если за эти пять минут они не сорвутся с крючка, дело будет сделано и можно будет сматываться отсюда, шеф!
Виктор напрягся, рука его незаметно скользнула на рукоятку кольта, торчащую на животе из-под брючного ремня и прикрытую курткой. И вдруг почувствовал, что в его левый бок уперся ствол пистолета.
— А ну, без глупостей, мальчик, — услышал он свистящий шепот. — Я тоже иногда нервничаю, — насмешливо и все тем же шепотом продолжал Пингвин, — и тоже иногда хватаюсь за оружие. Но стрелять друг в друга мы с твоим папенькой не договаривались. Так что сэкономить на нас ему не удастся, наши денежки ему придется выложить сполна… — С этими словами он ловко обнял растерявшегося Виктора сзади за талию, вытащил из-за его ремня кольт и сунул его себе в карман. Потом легонько подтолкнул Виктора вперед: — А теперь все в порядке. — Голос его стал насмешливым: — Извини, сынок, это на всякий случай.
Виктор в отчаянии обернулся к нему. Теперь он уже ничем не сможет им помешать. Этот профессиональный и хладнокровный убийца словно догадался, что собирался он сейчас сделать, и отнял у него последний шанс. Да, именно сейчас Виктор должен был выполнить свое решение, то самое запасное решение, которое он приберег на крайний случай: в упор расстрелять и радиста, и всю его чертову аппаратуру, чтобы потух вдруг этот проклятый «изогнутый луч», и обреченный на гибель самолет сорвался бы с крючка.
Он знал, чем это для него кончится. Он успеет выпустить лишь две-три пули, и только. И это будет конец: его тело рухнет в сухую, вытоптанную траву, изрешеченное пулями Пингвина и его бандитов. Но иного выхода не было. По дороге, когда ехал сюда, он представил себе, как встретился бы с Мэри после гибели самолета с президентом страны, поддерживающей борьбу АНК, борьбу Мэри, борьбу, в которую так недавно вступил и он, Виктор, ставший теперь соучастником убийц, нанятых от имени Системы его родным отцом.
Это было бы хуже, чем продолжать скрывать от нее, что он южноафриканец, отказываться от родины и стыдиться своей страны, залитой кровью, униженной, покрытой позором теми кому служит его отец. Виктор стиснул веки, в глазах завертелись круги, машина рыскнула в сторону, еще мгновение — и она слетела бы с серого полотна бетонки в буш, перевернулась или врезалась бы в какое-нибудь дерево, и… все было бы решено… так просто… Но инстинкт самосохранения сработал автоматически, глаза сами по себе открылись, и руки вывернули руль, машина послушно вернулась на бетон и понеслась дальше, словно перепуганный конь, уносящий седока — против его воли! — от гибельной пропасти.
Он выругался про себя, выругал себя за слабость, за бессилие, но тут же пришла мысль: а если это судьба? Если это судьба направляет его по предопределенному ему пути, если это судьба не позволяет ему уйти от предназначения — сорвать заговор, погибнуть не в бегстве, а в борьбе против заговора?
