О, сколько раз за ночь, проведенную без сна, Невелинг-старший уже проигрывал в своем воображении эту сцену, сколько раз ему слышались бессвязные оправдания сына, по глупости и интеллигентской мягкотелости ставшего на путь измены Системе и заслуживавшего тем самым самого сурового наказания. Сын наверняка должен был раскаиваться, плакать, словно малый ребенок, прося прощения у разгневанного отца, как бывало это когда-то в его не таком уж далеком детстве. И, как в те невозвратимые годы, Невелинг-старший хотел простить его. В конце концов, ничего страшного-то и не произошло: «изогнутый луч» выполнил свое предназначение, свидетели убраны, а дело с телефонным звонком закрыто приказом самого шефа Системы в «интересах государственной безопасности», и, пока Невелинг-старший жив, никто не осмелится даже вспомнить о нем. Виктор же, пройдя через все это, станет настоящим мужчиной, такие испытания не могут пройти бесследно. Но разговор с Виком должен быть суровым, а главное, решил Невелинг, надо постараться понять, почему сын решился на измену.
— Тебя должны судить за измену, — отчеканил Невелинг-старший и поднял прищуренные глаза, ожидая, что Виктор будет прятать от него свой взгляд. — За это полагается виселица.
— Я знаю, отец, — услышал он в ответ неожиданно твердый голос сына. Взгляда Виктор не отводил. — Пусть будет смерть. Теперь для меня это лучший выход. Хотя даже этим я все равно не отмоюсь от крови… От крови тех, кто погиб в самолете, от крови ни в чем не повинных людей, которых ты и те, кому ты служишь, обрекли на смерть лишь за то, что они боролись за равные человеческие права, за человеческие права для всех, независимо от цвета кожи, а значит, и за наши с тобою.
— А разве у нас нет или мало этих самых человеческих прав? У тебя, у меня, у твоей матери? — Невелинг нахмурился: нет, не таких слов ожидал он от родного сына.
— Нет человеческих прав у тех, кто отнимает их у других. И мы с тобою уже никогда не поймем друг друга, отец. Когда я приехал, я сначала еще надеялся. Думал, что ты чего-то просто не понимаешь, и если тебе все как следует объяснить…
— Мне ничего не нужно объяснять. Когда ты приехал, я понял, кем ты стал там, в Европе, ведь все эти годы я следил, чем ты там занимался. И мне было нелегко видеть все это и знать, что ты позоришь своим дурацким поведением весь род Невелингов и нас с матерью. И все же я надеялся, что в конце концов кровь предков заговорит в тебе, вся эта либеральная дурь выветрится из твоей головы, ты с честью пройдешь сквозь уготованное мною тебе испытание очистительным огнем и выйдешь из него Белым Человеком с большой буквы, таким, каким были наши предки. Но ты предал не только родину, ты предал и меня, своего отца, и мать, и весь наш род. Ты предал Великое Дело Белого Человека в Африке.
Спокойно выслушав все это, Виктор упрямо вскинул голову:
— Ну, что ж! Повторяю: я ни о чем не жалею и готов умереть. А если не умру, то знай: я буду продолжать бороться и против тебя, и против тех, кому ты служишь.
— Нет! — сорвался на крик Невелинг-старший и вскочил. — Я потерял сына, но я не подарю знамя, не подарю мученика тем, кто у меня тебя отнял! Но знай, есть наказание и страшнее, чем смерть. По праву отца я тебя приговариваю к жизни без родины, без семьи, без родных и близких. Ты отправишься в изгнание навечно.
Он лихорадочно вырвал из лежащего на столе отрывного блокнота листок бумаги с личным грифом наверху и быстро написал несколько слов. Затем резко протянул его Виктору:
— Иди, оформляй документы. На то, чтобы ты убрался из страны, тебе дано двадцать четыре часа. Прощай!
— Прощай, отец! — Виктор взял из окаменевшей руки Невелинга листок бумаги и, выходя, уже на пороге, мельком оглянулся.
— Прощай, — услышал он вслед сдавленный голос отца и увидел, что тот, сразу как-то ссутулившись и поникнув, отвернулся.
Прошло несколько месяцев. Обычным рутинным днем, вернувшись в раз и навсегда установленном часу из офиса в свой домашний кабинет, Леон Невелинг отхлебнул неразбавленного виски и откинулся на спинку своего любимого домашнего кресла, не сводя остекленевших, широко раскрытых глаз с языков пламени, лениво пожиравших в камине поленья красного дерева. На душе было пусто, зато не было уже и той боли, которая мучала его так долго — с той ночи, когда исчез его сын Виктор Невелинг-младший, исчез навсегда.
Зато в АНК появился неизвестно откуда белокожий южноафриканец, никаких данных на которого не было до сих пор в банке информации Системы. Он часто менял имя и внешность — агенты Системы сообщали из Европы, что его, очевидно, хорошо гримируют.
Что ж, по крайней мере, Невелинг-старший знал, что Виктор жив. Но почему… почему он все-таки пошел против своего отца? И чем больше хотел это понять Невелинг-старший, тем меньше понимал. Лишь однажды мелькнула мысль: а может быть, сын в чем-то прав? Но в чем?
И Невелинг-старший решительно отбросил прочь минутное сомнение. Прав был он — Невелинг-старший. И никаких сомнений в этом быть не могло.
