На самом деле тогда она не могла говорить: она визжала, как тварь, рычала, как дикий зверь, и не звала ее. Клаудия знала, что сейчас у женщины был голос лишь потому, что это было игрой Карстарса. Но она не собиралась проигрывать. Она собиралась наносить один удар за другим до тех пор, пока не выиграет.
– Прости меня, мама, – тихо и со всей искренностью произнесла Клаудия.
Женщина хищно улыбнулась и метнулась к ней из-за стола. Клаудия нырнула под него и, выбираясь с другой стороны, со всей силы толкнула его на противницу. Это отвлекло тварь лишь на мгновения, но их хватило, чтобы Клаудия замахнулась и ударила топором по шее, а затем еще раз и еще. Женщина стонала от боли, корчилась в муках, пытаясь руками остановить оружие, но Клаудия замахивалась и опускала его до тех пор, пока женщина не перестала двигаться.
Это повторилось еще несколько раз.
Клаудия открывала глаза в своей простой комнате, разбивала зеркало, игнорируя болтающее отражение, и сталкивалась с тварями, число которых только множилось. Она швыряла в них осколки, душила голыми руками, кусала, пока те кусали ее, рубила мечом и топором, разбивала об их головы деревянные кухонные табуретки, швыряла книги и любую утварь, которая только попадалась под руку. Когда появлялась женщина, переродившаяся в темное создание, Клаудия уже была с ног до головы в крови и чувствовала, что ее тело на пределе, но упорно продолжала драться. Отцовским мечом девушка отсекала женщине голову, отрубала разлагающиеся конечности топором, лезвие которого еще ни разу не затупилось, душила сорванными с окон занавесками, придавливала креслом или шкафом (в зависимости от того, что получалось опрокинуть) и глотала подступавшие к горлу слезы.
Клаудия убеждала себя, что это от боли. Твари разрывали ее на части, и хотя физически это никак не сказывалось на ней, девушка чувствовала боль от каждого укуса, каждого удара мощной когтистой лапы.
Клаудия убеждала себя, что глотает слезы, появляющиеся из-за боли, и раз за разом оказывалась в своей простой комнате, за пределами которой ждали твари и женщина, ставшая одной из них.
Перед Эйкеном сидела не та же собеседница, что и в прошлый раз. Его пальцы держали ложку, которая поднесла ко рту что-то мягкое, сладкое, со вкусом карамели, а испачканные в этом же губы кривились в улыбке.
– Аккуратнее, – проворчал кто-то совсем рядом.
Эйкен скосил глаза на мальчика, сидевшего слева. На вид он был немногим старше Эйкена: черноволосый, с темными серыми глазами, светлой кожей и таким лицом, будто его под страхом смерти загнали за стол.
– Не ругай его, – тут же произнесла женщина, сидевшая напротив. Она была красивой, как богиня: с черными волосами, стянутыми в узел, ямочками на щеках и искрящимися зелеными глазами, из-за которых даже морщинки на лице казались к месту.
– Он неаккуратно ест, – повторил мальчик.
– Я разрешаю.
– Ты все ему разрешаешь, поэтому он вечно приходит домой грязный и в порванной одежде!
Эйкен понятия не имел, о чем речь, но опустил плечи и голову, уставившись в тарелку.
– Ты ведь и сам такой приходишь.
Мальчик покраснел до кончиков ушей и хлопнул ладонью по столу.
– Это неправда! Я уже взрослый и веду себя аккуратно!
– Ты порвал свою новую жилетку, когда вы с Рико поспорили, кто залезет на лимонное дерево старика Франческо выше.
– Он сказал, что я боюсь высоты! А я не боюсь высоты!
– Тише, тише, мой хороший. Я знаю. И Рико это знает, и вообще все в округе знают.
– Он смеялся надо мной!
– Глупые люди всегда будут смеяться над теми, кто лучше. Но это не значит, что можно пробираться к Франческо, – строже добавила женщина.
– И он говорил, что мы странные…
– Странные? Это в каком же месте мы странные?
– Папа – торговец, но Рико говорит, что торговцы не могут зарабатывать так много.
– Твой папа – очень хороший торговец. Не каждый может получить разрешение на торговлю возле Пальмы.
Эйкену показалось, будто внутри у него что-то шевельнулось. Будто уже слышал это название. Оно странное, непонятное, но…
– Пальма-де-Мальорка[7]? – неуверенно уточнил он.
– Ты такой глупый, – тут же осадил его мальчик, возведя глаза к потолку. – Пальма-де-Мальорка на острове, до него плыть сто лет.
Эйкен кивнул, ничего не поняв. Откуда эти странные слова в его голове? Откуда остров? Он никогда не был на острове – до Затерянных островов, лежащих за Мертвым морем, еще не удавалось добраться никому, а Элва и крепости Хагена и Тинаш располагались на полуострове. Это ведь не то же самое, да?..
– Ешь, – произнесла женщина, посмотрев на него. – Папа будет очень расстроен, если узнает, что в знак протеста вы отказались есть.
Мальчик рядом с ним, демонстративно возведя глаза к потолку еще раз, все же продолжил есть. Эйкен растерянно посмотрел на него – старше всего на пару лет, он был похож… на него?
У Эйкена есть брат?
Ему показалось, будто женщина что-то сказала. Эйкен поднял на нее беспомощный взгляд, но в ответ встретил улыбку.
– Ешь, – повторила она, кладя подбородок на переплетенные пальцы. И вновь сказала что-то, чего он не смог услышать.
