Стремление к напыщенности непреодолимо.
Когда обозреватель «Нью-Йорк таймс» назвал мой роман «Зод Уэллоп» «отличным трескучим развлечением», я возражал против использования слова «трескучий». Отличное, конечно, но
По сравнению с этим
Всегда легче писать о мелких вещах. Молодые писатели чуют это, и, боясь выглядеть глупо, многие из них придерживаются гладких исхоженных дорог, спокойных вневременных тем, тонко подмеченных кусочков жизни, как, например, несчастный брак в маленьком городке.
Роджер Желязны никогда не избегал больших тем, сталкивая миры фэнтези и научной фантастики, что, как он признавался мне, смущало его критиков. Что это, научная фантастика или фэнтези? Трескучая штука. Здесь кивок в сторону науки, а там призрак, который больше похож на сверхъестественный элемент, чем на голограмму.
Он писал красиво; мощно, потому что его миры всегда были напоены страстью, блестяще, потому что он обладал бесстрашным воображением и верил, что его аудитория готова последовать за ним.
Роджер создавал из больших идей чудесное развлечение, и, когда меня попросили написать рассказ для антологии, издающейся в память его таланта, я решил, что напишу — вот опять жреческий пафос — рассказ, навеянный большой темой, но при этом сохраняющий в сердце тему личной борьбы за спасение.
Роджер делал это лучше меня, и, к счастью, нам остались его романы и рассказы, которые можно читать и перечитывать. Его инновации, его влияние были невероятными — как в сфере нашего жанра, так и для меня лично как писателя. Одним из ярчайших моментов моей жизни было понимание того, что он восхищается моими работами. Быть в компании его друзей и почитателей — огромная привилегия.
Усталый оборотень вновь присоединяется к вечной битве за то, чтобы темные силы, впервые представленные в «Ночи в одиноком октябре», не вышли на свободу — но на этот раз никто из других хороших парней не приходит на помощь.
Это был плохой день: я проснулся голый в кровати, со спазмами в желудке, чувствуя себя, как в аду. Что-то в интенсивности света, прямого и металлического, словно цвет мигрени, подсказало мне, что уже полдень.
В комнате было морозно… в буквальном смысле слова: на внутренней стороне окон нарос тонкий слой инея. Простыни на кровати были скомканы и изорваны, в постели валялись клоки звериной шерсти. Она кололась.
Я подумывал о том, чтобы проваляться в кровати всю следующую неделю — я всегда очень устаю после изменений, — но припадок тошноты заставил меня сорваться со своего ложа и, спотыкаясь, поспешить в крошечную ванную.
Спазмы вновь скрутили меня, когда я добрался до двери ванной. Держась за притолоку, я почувствовал, что обливаюсь потом. Может, это начало лихорадки; я надеялся, что не отравился.
Спазмы так и разрывали внутренности. Голова кружилась. Я осел на пол, и прежде, чем успел поднять голову, чтобы найти унитаз, меня вырвало.
Из меня исторглась желтая жидкость, пахнущая зверем; в ней была собачья лапа — похоже, добермана, я не очень-то люблю собак; еще я разглядел помидорную кожуру; несколько кубиков моркови и зернышек сладкой кукурузы; куски полупережеванного мяса, сырого и чьи-то пальцы. Маленькие белые пальцы, по всей видимости, детские.
— Черт.
Спазмы утихли, тошнота прошла. Я лежал на полу, давая вонючей жидкости вытечь изо рта, и слезы, которые всегда выступают, когда мне плохо, засыхали у меня на щеках.
Когда я почувствовал себя немного лучше, я поднял лапу и пальцы из лужицы рвоты и, бросив их в унитаз, смыл водой.
Открыв кран, я сполоснул рот характерной для Иннсмаута солоноватой водой и сплюнул в раковину. Как мог с помощью тряпки и туалетной бумаги убрал остатки своего извержения. Затем включил душ и долго стоял неподвижно, словно зомби, под струями горячей воды.
Намылил тело и голову. Стекавшая пена была серой, наверное, я сильно выпачкался. Волосы были покрыты коркой вроде запекшейся крови, и я долго орудовал куском мыла прежде, чем смыл ее. Потом я стоял под душем, пока вода не стала ледяной.
