Я заплатил за выпивку и оставил на стойке доллар на чай. Бармен уже углубился в книгу и не обратил на это внимания.
На улице уже начали падать большие влажные хлопья снега, они висли на волосах, на ресницах. Ненавижу снег. Ненавижу Новую Англию. Ненавижу Иннсмаут: здесь нельзя побыть одному, да если в мире и есть место, где можно побыть одному, то я его еще не встречал. А я ведь поколесил по свету, бизнес гонит меня с места на место, и это продолжается уже столько лун, что и вспоминать не хочется. Бизнес и еще кое-что.
Я прошел пару кварталов по Марш-стрит — как и остальной Иннсмаут, это была непривлекательная мешанина из домов в стиле американской готики, коричневых каменных громадин конца девятнадцатого века и серых кирпичных коробок двадцатых годов — пока не добрался до дома, половину которого занимало кафе фаст-фуд, специализировавшееся на жареных цыплятах. Я поднялся по ступенькам рядом с кафе и отпер ржавую металлическую дверь.
Напротив через улицу был винный магазин; на втором этаже принимал хиромант.
Кто-то нацарапал черным маркером граффити на металле: «Умри». Как будто это так просто.
Наверх вела простая деревянная лестница; штукатурка на стенах покрылась пятнами и облупилась. Мой однокомнатный офис находился на втором этаже.
Я нигде не задерживаюсь настолько долго, чтобы побеспокоиться об именной табличке золотом по стеклу. Моя вывеска была написана печатными буквами на куске рифленого картона, который я прикрепил к двери кнопками:
«Лоуренс Тэлбот
Поверенный».
Я отпер ключом дверь офиса и вошел.
Осматривая помещение, я перебирал в уме такие прилагательные, как затхлый, запущенный, убогий, но потом отверг их все как недостаточно выразительные. Обстановка была крайне аскетичной — письменный стол, стул, пустой файловый шкаф; окно, откуда открывался жуткий вид на винный магазин и пустой кабинет хироманта. Запах прогорклого жира проникал из кафе снизу. Я мысленно поинтересовался, давно ли там обосновались жареные цыплята, и представил себе легионы черных тараканов, деловито снующих подо мной в темноте.
— Таков облик мира, о котором ты думаешь, — сказал глубокий мрачный голос, столь глубокий, что я почувствовал его диафрагмой.
В углу офиса стояло старое кресло. Остатки узора на обивке еле проступали под патиной лет и грязи.
Сидевший в кресле толстый человек с плотно закрытыми глазами продолжал:
— Мы в изумлении смотрим на наш мир с чувством неловкости и беспокойства. Мы кажемся себе зрителями на черной мессе, одинокими людьми, пойманными в ловушку миров, которые не мы создали. Истина же гораздо проще: под нами в темноте суетятся существа, которые хотят нам зла.
Его голова была откинута на спинку кресла, кончик языка высовывался из угла рта.
— Вы читаете мои мысли?
Человек в кресле глубоко вздохнул с горловым клекотом. Он был невероятно толст, даже пальцы его напоминали обесцвеченные сардельки. На нем было теплое старое пальто, когда-то черное, а теперь неопределенно-серого цвета. Снег на ботинках еще не совсем растаял.
— Возможно. Конец света — странная концепция. Мир постоянно кончается, и конец этот постоянно откладывается из-за вмешательства любви, или глупости, или просто старой слепой удачи.
— А, ну да. Уже слишком поздно: Старшие Боги уже выбрали свои корабли. Когда взойдет луна…
Тонкая струйка слюны вытекла из уголка его рта и протянулась серебряной ниточкой до воротника. Что-то промелькнуло в темных складках его пальто.
— В самом деле? Что случится, когда взойдет луна?
Человек в кресле заерзал и, открыв оба крошечных глаза, красных и припухших, сонно заморгал ими.
— Мне снилось, что у меня много ртов, — сказал он совершенно другим голосом, неожиданно тонким для такого крупного мужчины. — Мне снилось, будто каждый рот открывается и закрывается сам по себе. Некоторые рты говорили, другие шептали, третьи ели, а четвертые молча ждали чего-то.
Он огляделся, вытер влагу в углу рта, и, выпрямившись в кресле, озадаченно заморгал. «Кто вы такой?»
— Я — тот парень, который арендует этот офис, — сказал я.
Внезапно он громко рыгнул.
— Извиняюсь, — сказал он своим тонким голосом, тяжело поднимаясь из кресла. Когда он выпрямился, оказалось, что он ниже меня. Оглядев меня с ног до головы мутным взором, он произнес: «Серебряные пули. — И после короткой паузы: — Старомодное средство».
— Да, — сказал я ему. — Это так очевидно, почему я раньше об этом не подумал. Взять и застрелиться. Очень просто.
— Вы смеетесь над стариком, — обиделся он.
— Да нет, что вы. Простите. А сейчас убирайтесь. Одному из нас надо работать.
Он зашаркал прочь. Я сел на вращающийся стул за столом у окна и через несколько минут путем проб и ошибок установил, что если крутануть стул влево, то он упадет со своей ножки.
Поэтому я затих и стал ждать, когда зазвонит черный пыльный телефон на столе. Свет медленно просачивался с серого зимнего неба.
Мужской голос. Не подумываю ли я об алюминиевом сайдинге для дома? Я положил трубку.
Офис не отапливался. Я задался вопросом, долго ли толстяк проспал в моем кресле.
