МИР ТИШИНЫ полностью

Предметы и события конкретны в своём существовании, и их конкретность уже сама по себе есть сюжет. Словно не человек говорит о них, но они сами повествуют друг другу о себе  - на первом месте предметы и события, а человек, повествующий их - на втором. Такое возможно, лишь когда слово вверяет себя владеющим им предмету и событию как будто в первый раз, и тогда слово так крепко держится за них, что они сливаются в единое целое.

В последующие века, когда словами и предметами также постоянно манипулировали, поэт всё ещё мог восстановить единство слова и предмета так, как если бы они встретили друг друга раз и навсегда; как если бы предметы вещали о себе лишь собственным голым существованием без какого-либо посредства языка.

Так это в «Сокровищах рейнского домашнего друга» Иоганна Петера Хебеля. В этих  рассказах предметы словно сбежали из шумного, разрушенного и разрушающего мира в уединённую долину, чтобы там, вдали от людей, поведать друг другу о себе, коротая время за воспоминаниями и шутками и ожидая там, в уединённой долине, когда же мир вновь вернётся в то состояние, где в любой момент с ними может случится то, что уже случилось с ними однажды: когда слово надёжно охраняло их от всякого ложного и излишнего движения и от  манипулирования.  

Во всём мире сегодня больше не осталось молчащих людей; не осталось даже различия между молчащим и говорящим человеком, есть лишь различие между говорящим и не-говорящим. Поскольку больше нет молчащих людей, то нет и слушателей. Современный человек не умеет слушать, а так как он не способен слушать, то он и не способен поведать историю, поскольку слушание и настоящее рассказывание взаимосвязаны: они суть одно целое.

В рассказах «Сокровища рейнского домашнего друга» можно услышать не только голос самого рассказчика, но и молчание слушающих его. И тогда слышно, как молчавший ранее слушатель сам начинает вести рассказ, ибо слушание и рассказывание меняются местами.

Слова и сцены наделены такой новизной и живостью, словно лишь в этот самый миг они выскочили в язык прямиком из тишины. Он всё ещё не привычен для них. Они резвятся вокруг языка подобно молодым животным, выпущенным на волю в первый раз. Они проносятся длинными вереницами. Некоторые предстают перед иными как две враждебные армии.  Другие безудержно взбираются поверх голов остальных. Но есть и одинокие слова, напоминающие караульных в ожидании чего-то (слова Офелии в "Гамлете", например).  Самые же изящные слова воплощаются в образах - образах, подобных геральдическим фигурам, подобных символам, свидетельствующим не только о существовании слова, но и о его пребывании во всём церемониальном блеске.

У Жана Поля всё возникает сразу: оно не развивается, но раскрывает себя. Это поэзия, переходящая от слова к слову и при этом остающаяся статичной как сама тотальность, парящая над тишиной подобно лёгкому облаку; словесные образы напоминают видения тишины. Волшебство языка заключено в синтезе движения от слова к слову и неподвижности всей структуры: движение и покой суть одно и то же.

Слова подобны крыльям огромной птицы, взмывшей над поверхностью тишины и отбрасывающим в полёте на неё свою обширную тень.

Слова будто исходят из пространства, существовавшего ещё до сотворения мира. Доисторическое пространство отдаётся в словах мрачным и почти что угрожающим эхом. В этом источник неопределенности, ужаса и заброшенности поэзии Гёльдерлина. Слово взывает к человеку через прихожую творения.   Оно подобно слову, звучащему ещё до сотворения человека: трепещет в тоске по человеку.