– Нет, нет, нет! Стоп, назад, удали, диспетчер задач! – Эля, замахав рукам, бросилась к тумбочке. – Никаких шуток. Это плохая примета. Будь умницей, Альда, и найди для своего папы сонату Бетховена для фортепиано номер тридцать.
– Да, я суеверная, – тоже засмеявшись, заявила девушка. Она не отводила глаз от колонки, пока оттуда не послышались первые звуки музыки, и только тогда вернулась на место.
– Музыканты никогда не шутят над композиторами, которых исполняют, – сообщила она Саше.
– Я не м-музыкант.
– Зато я – да, а мы родственные души. И потом, вдруг однажды ты захочешь попробовать. Тогда Бетховен у тебя мог бы не получиться.
– И? Он не один умел писать сонаты, – фыркнул он.
–
– Кстати, а «С-собачий вальс» случайно не его?
Эля ответила возмущенным взглядом, но ее губы дрогнули в улыбке.
Несмотря на боль, коловшую в районе заживавших ребер после приступа смеха, в этот момент Саша чувствовал себя как никогда хорошо. Было очень легко поверить, что так у них с Элей будет всегда – смех, шутливые споры и тепло внутри. Все, чего до сих пор ему так не хватало.
И, при всем уважении к покойному композитору, в данный момент он хотел слушать совсем не его музыку.
– Расскажи мне об этой сонате. С научной т-точки зрения.
– У нас с тобой нет столько времени, – с сожалением ответила она.
– Хоть что-нибудь. Альда, сделай потише.
Саша с трудом соотносил незнакомые слова вроде «квинта», «арпеджио» и «терции» со звуками музыки, на которые Эля просила обратить внимание, вместо этого наблюдая за оживленным выражением ее лица. Он поймал себя на мысли, что пытается сохранить в памяти каждую его черточку, чтобы вспоминать позже. Они виделись каждый день на протяжении семи дней –
Когда Эля ушла, перед этим добившись признания, что Бетховен был гениален, Саша снова остался один на один с Альдой и не смог заставить себя даже улыбнуться. Он вновь вернулся в то угнетающее состояние неопределенности, от которого не могла спасти даже пробудившаяся связь. Скорее она служила вечным напоминанием, в каком положении он оказался. Если бы не эта авария, они с Элей могли бы еще долго не встретиться – все-таки видения были непредсказуемы. Но, если бы кто-то спросил, согласился бы Саша пожертвовать их встречей, чтобы все стало как прежде… Он бы не смог ответить уверенным «да», хотя и понятия не имел, что станет с его жизнью вне стен больницы, по возвращении в «Иниго», к работе без нормальных выходных и перерывов.
Он боялся подумать, что Эля предпочтет разорвать их отношения, узнав о его плане. Боялся, что они останутся друзьями, но в итоге его худшие опасения станут реальностью. Судя по всему, раньше у нее была не самая легкая жизнь, и он не мог позволить себе причинить ей еще больше боли. Чувство страха росло, причиняя почти физические страдания, и все же его разум почему-то отказывался бороться с ним.
На следующее утро, проснувшись после беспокойного сна, полного не сохранившихся в памяти кошмаров, Саша был еще более раздражительным, чем обычно. И дежурный врач это отметил.
– Первая половина срока для хрупкой связи позади… И встречи проходят нормально. Странно. К вам приходил психолог?
– Нет.
– Я бы посоветовал пообщаться с ним. В случае вашей травмы, да еще с учетом внезапного пробуждения связи, это даже рекомендуется. Расскажете обо всем, что вас беспокоит, и уже станет немного легче. Только не говорите, что вы из тех, кто считает, что психологи для психов.
– И для них т-тоже, – проворчал Саша.
– Будем считать, что вы согласны. По выходным тут дежурит аспирант, зайдет в течение дня.
Без особого удовольствия съев очередную порцию безвкусного пюре, Саша провел два часа, прикованный к капельнице и слушая новости, которые пересказывала Альда. Утром, после долгих раздумий и множества удаленных черновиков, он скопировал номер телефона из сообщения Софьи и отправил короткое
Саша:
Привет. Скажи, во сколько ты приедешь?
Эля:
Привет! В час дня, как только начнут пускать посетителей
Саша, я поняла, что не спрашивала тебя кое о чем
