Высоцкого пырнули ножом в подворотне его дома на Малой Грузинской, когда он поздно вечером вместе с Влади возвращался со спектакля. Марина и стала объектом приставаний двух, как оказалось, наркоманов, которым якобы не хватало денег на очередную дозу. Хотя позже выяснилась весьма любопытная вещь. Но в тот момент эта версия стала для следствия основной. Короче, нарики решили грабануть поздних прохожих, догнав их уже возле дома и пригрозив холодным оружием. Оказывается, даже в это время уже имелись наркоманы, хотя я считал, что это было прерогативой творческих людей, как, например, употребление опиума в Англии людьми высшего света в конце XIX века. Хотя, если память мне не изменяет, в опиумных курильнях Лондона хватало всякого сброда и помимо аристократической знати.
Как бы там ни было, Высоцкий кинулся в драку и тут же получил удар ножом в печень. Обильное внутренне кровотечение дало кумиру миллионов всего около получаса жизни. Вызванная Влади «скорая» подъехать успела, но в больницу они привезли уже труп.
Убийц поймали той же ночью, они уже давали показания в СИЗО, и я не завидовал их участи. Ведь в криминальной среде поклонников творчества Высоцкого было хоть отбавляй. Но теперь это уже проблемы самих отморозков. Я же жалел, что моё вмешательство в этой реальности отняло у Семёныча почти год жизни. Где-то что-то пошло не так, шестерёнки событий в жизни Высоцкого не без моего участия крутанулись в другом направлении, и вот к чему это привело.
Утром следующего дня мне позвонил Сева Абдулов. Я как стоял с трубкой в руке, так и рухнул на вовремя подставленный женой стул. Позже Валя рассказывала, что в тот момент я выглядел словно мертвец, без кровинки на лице. Ещё бы, ведь я считал одной из своих миссий в этом времени продление жизни барда, а получилось… Чёрт! Твою же мать!!!
Похороны были назначены на воскресенье 18 ноября. Ирония судьбы, день, когда воскрес Христос, и когда страна прощалась с поэтом, актёром и певцом. Прощание проходило в Театре на Таганке, куда тело доставили из дома, с Малой Грузинской. Меня провели через служебный вход, иначе я реально рисковал не попасть внутрь – очередь к театру растянулась на пару километров. Валя не захотела участвовать в панихиде, сказала, что лучше запомнит Володю живым.
У гроба стояли отец Высоцкого, мачеха, мама, Марина в трауре, её сын Пьер, оба сына Высоцкого – Аркадий и Никита… Утирает платком влажные глаза Любимов, играет желваками Филатов, застыл, словно изваяние, Сева Абдулов. Даль – похоже, пьяненький – из последних сил сдерживает слёзы… Сбоку суетится Яблович, которого Высоцкий в последнее время не особо жаловал, опять же по моему наущению. Появляется Говорухин, тихо говорит Марине какие-то слова. Мне тоже нужно ей что-то сказать, но в голову ничего не лезет, кроме банального: «Сочувствую, прими мои соболезнования». Но сказать надо, и я подхожу, говорю: «Крепись, это наше общее горе, раздели его со всеми». Марина кивает, и её ладонь на мгновение касается моей руки. Я кладу цветы в изголовье гроба. Теперь можно отойти в сторону, затесавшись среди известных и не очень лиц.
Только через несколько часов гроб с телом Высоцкого повезли на Новодевичье, хотя в моей реальности его похоронили на Ваганьковском. Когда выходили из дверей театра, милиционеры сумели едва сдвинуть толпу, чтобы появилась возможность нормально пройти. На кладбище поехали только самые близкие друзья Высоцкого и родные. Марина меня попросила тоже поприсутствовать при последнем прощании, я не смог отказать.
Поминать поехали в ресторан, снятый близким другом Высоцкого, золотопромышленником Вадимом Тумановым, которому, если память не изменяет, бард посвятил несколько песен. В тот вечер я нажрался до свинячьего визга, год так не пил, с момента банкета на Кубе с Фиделем. Помню, как орал, что виноват в гибели Володьки, что это я, мудак из будущего, лишил Высоцкого почти года жизни. Потом как рыдал на плече у Говорухина… Дальше провал. Пришёл в себя уже дома. Оказалось, что меня привёз на такси среди ночи какой-то невзрачный тип, так и не представившийся моей жене.
После этого пару дней я приходил в себя, ходил чернее тучи и молчал. На третий день последовал звонок от Мелик-Пашаева.
– Сергей Андреевич, тут такие дела… Даже не знаю, как сказать…
– Да не мнись ты, Ованес, что случилось-то?
