Националистическое наполнение термина «цивилизация» во Франции, особенно с началом наполеоновской эпохи, дискредитировало его в глазах большинства немецких авторов. В политическом дискурсе произошла поляризация понятий «французская цивилизация» и «немецкая Kultur», и впоследствии она неизменно сопровождала все франко-германские конфликты XIX и XX вв., вплоть до памфлетной литературы обеих мировых войн. Зачаток той же поляризации наблюдается и в творчестве швейцарско-немецкого педагога Иоганна Генриха Песталоцци. Наследник идей Просвещения, он был, тем не менее, глубоко критичен по отношению к французскому политикокультурному экспансионизму. Слово «цивилизация» звучало у Песталоцци в крайне отрицательном контексте, а наиболее частыми производными от этого корня были «Civilisationsverderben» (разложение цивилизации) и «Civilisationsschlendrian» (дезорганизация цивилизации). Глашатаи немецкого национализма (Э.М. Арндт, Ю. Кернер, И.Г. Фихте) использовали эти производные применительно к Франции, противопоставляя им немецкие этнические и культурные черты. Таким образом, понятие «цивилизация», изначально и вплоть до наших дней использовавшееся по преимуществу для того, чтобы проводить разграничение между варварством и гражданским обществом, между просвещенной Европой и остальным миром (в историческом и географическом плане), стало более чем на полтора столетия — от Наполеоновских войн до Второй мировой войны — орудием воинствующего национализма. Рожденное во Франции и в Англии для того, чтобы выражать осознание общности ценностей просвещенной Европы, это понятие стало одной из составляющих французского национального дискурса вплоть до конца колониальной эры.
К началу XVIII в. Океания — совокупность около 10 тыс. островов в центральной и юго-западной частях Тихого океана — оставалась «затерянным миром», далекой от Европы частью Земли, где время как бы остановилось. Островные народы, предки которых совершили беспримерный подвиг, заселив острова и архипелаги, разделенные тысячами миль водных просторов, пребывали в полной или частичной изоляции от остального большого мира. Океанийцы приспособились к жизни на островах, используя те скудные ресурсы, которые могла предоставить им природа. Они были умелыми земледельцами и рыбаками, строили большие парусные лодки-каноэ, умели ориентироваться в океане и находить пути к отдаленным островам по звездам, направлениям постоянных ветров и течений, полетам птиц. Были развиты ремесла: плотницкое дело, плетение циновок, изготовление материи-тапы из луба деревьев, сооружение домов. Высокого искусства достигли резчики по дереву, мастера татуировок, изготовители плащей и шлемов из птичьих перьев. При этом океанийцы не знали металлов и пользовались орудиями, изготовленными из камня, кости и дерева.
Изоляция способствовала консервации океанийских обществ на стадии первобытнообщинных отношений. Открывая острова Океании, европейские мореплаватели как бы совершали путешествие во времени. Родовой строй сохранялся у папуасов и меланезийцев на Новой Гвинее и других островах Западной Океании. Более сложные общественные отношения существовали у микронезийцев и полинезийцев. У них выделялись строго ранжированные общественные группы: наследственные вожди, каста жрецов, простые земледельцы-общинники, рабы из числа военнопленных. На наиболее продвинутых в социальном развитии островах, где разложение родового строя зашло достаточно далеко, возникли условия для создания государств. На Фиджи, Самоа, Таити и Гавайских островах появление европейцев совпало по времени с завершением процессов объединения племен под властью единого вождя — основателя «королевской» династии. В социальном регулировании большую роль играла система запретов-табу. Нарушители подвергались наказанию, вплоть до изгнания из общины. Для того чтобы стать полноправными членами общины, мальчики специально обучались, а затем проходили мучительные испытания-инициации.
