Бусл, посадник, взирал на князя со слезьми жалости, не узнавая. Рече Ставр, балий: «Недужен, але не плотию, но душою. Рухнет остановившийся на полном скаку». И упросил Бусл князя поехати по родем, дабы укрепити надежду в людех; и отнекивался, але в кон-цех согласился. И вот увидел повсюду падение нравов, раззрат духа и попрание обычая; отроки перечат от-цем, жены обличают мужей, несовершенные упрекают бозей за свои несовершенства, страждущие – за страсти и подлые – за подлости, и говорят, сея ложь и путаницу: «Бози должны давати; у христов дают, зачем те, еже берут, не давая?» О христах слыхали вполуха, а восхваляют: поносителям и смутьянам от века ведь почет среди недовольных от неразумности, жаждущих более, чем могут, и требующих сверх заслуги. Умножились беззакония, бранятся на всех углах люди, а возмущения не слышно; заимодавцы взыскуют рези по произволу, ряда никто не блюдет, обидчиков не наказу-ют, истцов не удовлетворяют, судьи требуют взятки; мнозие покидают общину, забросив пахати, прельстясь житьем в городех и зарясь на чюжие богатства; изгои скитаются, не трудясь, прибегая к татьбе и разбою. И вот неслыханное: убили смеря из Песков близ Нового Дворища; дворищане, чтоб не платили виру, оттащили убиенного за сбою межю – к Колодне, те без стыда тянули распухшего, в червех и зловонии, до Бобров, и никто не возвысил гласа, не упредил бесчестия. И еще случай – и то с Мирославом: придя в Заречье, узнал, разбойники из Радимичей увели скотье, жен похитили, селище сожгли; бродя у пепелищ, узре (Мирослав) двух смерей, иже сводили счеты в надрыв пупа, истекая кро-вию. У одного брада оторвана, висит клочьями, другой без ока; и се бессловесно и тяжко убивают друг друга. Обочь смеются, поднатыкивая, проезжие варязи; поодаль назирают, молчны, яко камения, опираясь о посохи, старцы; хрипом хрипят бшощиеся, и нет для них мира кроме ненависти. И кинули им топоры, и, похватав, сошлись и рубанулись, и оба упали, и доколе не отошли света, в злобе когтили землю. Бпроси Мирослав: «За что приняли погибель?» Отрече один из старцев: «Тот, без брады, седмица, како снял уздечку с коня того, без ока». И спросил: «Идеже конь?» Отрет че: «Вчера угнали тати». Возопил Мирослав: «Доколе темнота будет гасити свет? Не бози вершат судьбы, но злыдни; добрые же покорствуют, и оттого всем худо. Последний сторож Неба на земле – совесть человецей, еже глаголит: приидет ли завтра справедливость для всех, не ведаю, но сёння воспрещю несправедливое». Паки переменися с того случая Мирослав; собрал волхвов и сказал: «Не христы поядут, но сами себя по-ядем; прежде столь бесчестно не жили, бесчестный бысть соломиной в очех, ныне же бревены друг у друга не замечают; и словес на ветр не бросали, умрети (за них) не боялись; ныне жизнь ценят высоко, а чело-веца и словы (его) низко; прежде человецем дорожили, а не жизнью. Гляжу на предков: аки драгоценные ка-мени в пыли наших дорог. Много ли подобных?» Отве-щал Чурило, волхв, велми почитаемый в Менеси: «Не спрашивай об Истине, словы вещают о ней, сколь мертвый о живом. Истину чуют, а не выражают, ибо невыразима; сторонись кладбища речений, чувствуй, пока жив, твори по велению бозей. Имеющий умножит имение, неимущий увеличит неимение». Прогневися Мирослав: «Се мудрость праздных от сытости, для тружа-ющихся от глада – блуд. Не о том вопрошаю; идеже стоим, братия? Алчность вкоренилась в человеца, себялюб, яко николи прежде. Солнцу велит: свети, земле велит: рождай, саду: плодоноси, другу: угождай (мне) и приятствуй; и от бозей того же требует: который больше наобещает, тому и молится. Враждует один против другого с отменной яростью – отчего? Нет умирения, нет спокою душе, ускользает от нее (все), чего ни коснется. Было богатство – обернулось нищетой, нищие толпятся у святищ, видано ли прежде? Общины николи не оставляли бедовати сородича, ныне сородичи запамятовали имены свои, бегут из общины, быццам от мачехи, и грады, рассадники мерзости, поглощают их. Почали любити не то, что любимо, але что во мзду обратимо: восхваляют, в чем нужа, а бесполезное для себя зазирают без совести. Рушится подъ, не на что оперти ся, остается душа безутешной и голодной, ведь насыщает не съеденное, ко отданное на съедение, не милостыня, но дар. Почто не разумеем? Трудно взяти, но дати еще труднее – тянут руки неблагодарные». Рече Чурило: «На всё – наставления желания и наставления погубителей его. В мире искал и лишь в себе нашел. Что изменишь? Спасения отвне не дано; всетворящего завета не сыщешь, тайны не разгадаешь. Надобь жити, замкнувши ся в хотех: хощеши ясти – яси, хощеши любити – люби, хощеши почивати – почивай…» И подхватил Мирослав: «Хощеши взяти чужое – возьми, хощеши убити – убей… Глуп изрекший, что умен (он), но дваждь помысливишй про себя. Помянешь мя, Чурило: отречешься от ел овей, ибо постыдны». И разошлись, не ведая, како допомочи в беде, была же повсюду; не ожидали, а пришла, не хотели, но явилась, не замечали, но встала, застенив все округ. И приснися Мирославу вещий сон, – будто сидит на сенех, а столбы подрублены, и вот обрушилось, падает быстрей и быстрей, а земли нету, ждет удара, и не ударяет. Заутре пришли на княж двор купцы из Кыева и поведали: обступила стольный град печенежья рать, и полков без счету; серед ворогов ненавистники Володимира: Гу-нард-варяжин, неколи болярин Ярополч, Содко и Госто-мысл, Полянские князи, бежавшие от хрищения. И сказали еще: идет за печенэземи Купаньская Русь с 50 тысячами войска, и не устоит ни Кыев, ни Новгород; кончится насилие христов над правою верой, и древлие роды, изгубляемые Володимиром, паки восставят побеги. И явися онгда с грамотицею гонец из Червеня, от Славуты, сына Мирославля: «Брани конец, але добычи нету, идем домови; полку моего убыло на 127 мужей; коли не намерен обесчестити мя, ходивша по твоей воле, дай щедро на дружину». И поведал гонец о мужно-сти Славуты и еще о походе. Придя в Хорвате и Волынь, почал Володимир христити людье, сажая епископов и веля возводити церквы 229. И быша велми много недовольных, и выступили супроть Володимира, призвав в помощь Болеслава, соблазнявша христитись от Рима. И перемог в сече Болеслав, осилившись дружинеми хор-ватей и волыни, и позвал еще пособити ятвязей и угров, и обещали, так что Володимир, подпертый одними чехами, подумывал уже отступити, дабы не губить войска. Однако Добрын, пришед, переманил удачу: побудил угров ко блюдению прежнего ряда с Кыевом; ятвязей отвлек угрозою Видгара, Полотьского князя, и Хелмоpa, князя Изборьской земли, стравив ловко за Поду-тавье; в Лехах поддержал Масуру, соперника Болеслава, а из хрищенных хорватей и волыни составил новые полки; и легко разбил Болеслава; и погнал (его) за Висьлу, так что лехи запросили мира. И не хотел (Добрый) миритись, але, прознав об осаде Кыева заговорщ-цеми и печенеземи [230], поспешил уставити мир, даже не спросив с лехов ущербного, а волынем оставив прежнее княжение; хорватем же навязал посадника.