Реша мужи к Мирославу: «Поклонимся Могуте». И возразил: «С Могутою Ольсич, сотрапезник его, ворог наш, не подавимся ли попроском? Пошлем лутше к Хел-мору, обещался прежде». Ожидаючи ответа, сомневался однако и велми тревожился, так что дивились люди, знаЕшие прежде его твердость. Рече Мирослав: «Мудрость николи выгоды не сулила, только честь. Але и того довольно». И сказал Чстень: «Мудрость – тень бытия, князю, и жизнь творима не мудростию, но безрассудством. Горько, але истинно, иначе отчего гибнет человец? Всему научишься, ео всем мудрость постигнешь, да дней жизни уже не достанет». Спросил Мирослав: «Како уйти терзания своего? Самое страшное – хотети и не верити, знати и быти без силы. Вот округ поклоняются только обилию и власти, невозможное прежде, понеже вси быша равно богаты бедностию, а власть беремила честных и не услаждала бесчестных. Подкрался недуг, и не заметили. Недужный не зрит, когда подкрадаецца недуг, – зрав видящий». И усмехнулся Чстень: «Украшаем былое, ибо нынешнее безобразно. Зряшное беспокоит, не мы во времёнех, а Ерамёны в нас. И что закон? Аз есмь стар и немощен, во днях прощания, глаголю дерзко: постиг волю бозей, але и воля (их) супротив мя».
Вскоре умре Чстень, и тужил по нем Мирослаз, еще более переменясь нравом. Погребли болгарьского пленника духа по древлему обычаю – в Огне, именовав внове [228], не сыпав холма и не тризнуя вовсе. Рече Мирослав на могиле: «Погребение не смеет быти торжественным, ибо на суд вечности предстают нагими. Единственный памятник – людьская память, але и она смертна».
Нечто увидев, каждый о чем-то вспомянет и к радости и печали присовокупит прежнее, – оттого необъятны чувства у переживших. Завижю кострище и дым черный, вспомню плач погребальный в Понежех, селище, еже по стольной дороге от Турья к Волчьему Логу. Неколи подъехал на дым, и вот – сходится людье на тризну, и лежит усопший уже в санех на подворье, крытый рогожею; ждут волхва. На санех скатерть, обсыпана пеплом очага, копье и щит умершего и соха с рукоя-теми долу. Бысть поражен, что строго хранится обычай; послушав плакалей, поразися (еще) более: старинное пение, л мнозие словы смутны в уяснении даже мне, книжнику. Жалею, что не упомнил, складено чюд-но сколько вспахано тобою, сколько посеяно, сколько взлелеяно, сколько друзей привечено, сколько ворогов посечено, хватило бы на царство, достало же тебе одному; видит тя солнце спящим впервые и в последний уж раз видит оно; песня допоется, и тризна окончится, останутся с тобою Земля и Небо, и будут утешением, ибо уже не прибавишь к людьскому горю… Жаль, не упомнил тогда песнопения, протяжного, со стучальце-ми кленовыми, не с плоскими и короткими, како ныне увидишь, а с круглыми и долгими, взятыми медвежиной о концех.
Плачют и жалуются в родех по-разному; добро, что близким плакати в голос не велено, дабы отчаянием не отчаяти духа умершего.
Утишился и сник в себе князь Мирослав после смерти Чстеня; не терпел прежде непорядка и нерадения, стал вовсе не замечати. Прежде от зари до зари во тру-дех: на конюшню заглянет, огнищанам прикажет, в счеты посмотрит, с тиунами и вирниками поговорит, с гридеми поспорит, вестников послушает; станет суд правити или дело рядити, николи не отложит начатого, Гостей угостит, волхвов почтит, с думцами посоветуется; по мосткам, еже кладут из теса, походит, хоромами, еже рубят, полюбуется; мелочью в нос не потычет: се так, а то этак, но (только) повторит поговорку «вам жи-ти, вам и домы рубити, вам помирати, вам и судьбу вы-бирати». И штодень ищет уважити чюжие труды: к гончарам пожалует, присядет глину месити, бронников и оружейников навестит, меч сковати попробует, навер-шия сулиц закалити попытает, у лодейщиков в лодью залезет, топором заусенье прогладит, у кузнецов мехами подует, железа молотом постучит, расспросит камнесеч-цев, городников, бочаров, ложечников, седельников, тульников, чеканщиков, гвоздочников, кожемяк, швецов, литейщиков, замочников, среброделов, плотников и других, иже от пота ведают тайну своего ремесла. Из-менися Мирослав, пропала спрыткость и радость на всякое дело. Часами сидел на заднем дворе подле растворенных дверей, внемля курему кокоту, свиньему похрю-ку и людьским беседам, толкотне ступ и хрусканью жерновов; редко играл в тавлеи, еще реже возился с вну-цеми, их же быша о те поры трое. Повторял, если донимали державной заботой: «Свершающееся свершится, а худо или добро, не нам судити». И следил сны, и толкователя, угождавшего ему, награждал более гридей.