Вынести ли боль, еже больше души? Ободрял Мирослава владыко Череда: «Твой срок настал, крепись и ты, уповая. Наша ведь еще сила, а не христов: вот и Деревляны вновь поднялись, и Ватичи, и Кривичи; Переяславская Русь клокочет, в Изборье восстал внук Хелмора». И в гневе отрядил Мирослав другого гонца в Кыев: «До тебя пеклась Словень о своей силе и дорожила обычаем, забытым ныне тобою; отцом величаешь ся понапрасну, доколе не признан в детех; в Дрегови-чех же ни ты, ни пращуры твои не княжили и даней победных не имали. Аз есмь князь Дреговичей волею племени, и (твоего) указа не приемлю».
Воротися гонец без ответа, с новою вестью: послан подручником в Полотсь Есислав, сын Рогнед 236, а посадниками при нем Славута и Видгар.
И позвал Мирослав старейшин от верных родей и волхву, и съехались в Менесь от беличан и сутиней,;от вентов и кревов, от невров и даничей, от волоков, ду-леЕцев и полешей [237]. Рече к ним: «Подступают христы, дабы отняти обычай и веру». И закричали в ярости: «Убьем Володимира, от него напасти. Убьем, и каждый будет изнове сам по себе». Мирослав рече: «Ужли (так) слепы, что желаете погибели себе и Русьской земле?» И обвинив ся, обвинил волхвов: «И ваша вина за свершившееся, ибо слово бозей не стало словом души в людех, не напитало их сердце. Не христы развратили (нас), но мы, развратясь и разуверясь, призвали христов. И се вопрошаю ныне: «Како быти человецу, дабы пребывати (вечно) на земле с неомраченной совестию?»
И не ведали, что ответить.
Горька туга ум полонила: ужли не возможно инакш? Се аз живу и лутше жить не умею, вижю несовершенства свои и лицемерь, але беспомощен поправити. Рекох и паки реку: скован человец цепью души; все цепи разорвет, а цепь души не осилит. Постигнути ли истину, коли на цепи? Прежде думал: нет постижения, кроме нескончаемых дорог заблуждения и прозрений, плача и смеха, гнева и радости, усталости и женохотения, трудов и подарков случая. И вот: яко орех во скорлупце, и мы в кожуре гордыни и чюжего проклятия. Не оставлены боземи, но одиноки; не смеем осмыслити их начертания, разрываемы на тысячи сторон: и то бедность, и то суета; кто же обнимет (всё) разом? И смиритись хотел бы, и не миритись хотел бы, и простити, и не прощати, быти на виду пред всеми и незаметну, и голодну, и сыту, – мнится, заутре сподоблюсь постигнути (истину), а заутре, что и вчера, что и чрез лето, и – до скончания дней, алчущий и неуспокоенный, смятенный и страждущий. Нет (мне) счастия, ибо не ведаю, что есть оно.
Взойдет необходимое Слово над курганом ракитою, – тамо погребен ушедший от боли, но кто прочтет в ветвех?
Страшны времёны, егда на дорогах пресмыки да хлюзды. Что же дерзнувшему воспарити? – в пустоте полет, и нет обочь ликующих и благословящих, но только насмехающиеся; нету подлым радости большей, нежели топтати честного, а ничтожным великого. Але еще страшнее времёны, иже уходят быстрее, чем идут. Скорбь нескончаемая мнозих – и бессилие одного, и тьма во душех неутоленных. И что наставляемые, ежели (сами) наставники ползают, а того не замечают, гордясь ростом. Обида неутешима – все отдати человецу и вдруг узрети: далек он и ничтожен. Но позволяют бо-зп – для чего?
Внимал премудрым; и то говорили, и другоэ; и были правы порозь и первые, и вторые, и десятые, вместе же выходила ложь и прежняя пустота, и жажда оставалась. Слушал всех и шел сам, и было правдой (моей); прозрел и ослеп, возвысился и упал, восславил и проклял, роздал – и не обрел взамен; счастлив, что прошел в муках, ища. И только одна боль, и неразделима: меркнет уж свет, але все не приходит на свиданье мечта. И се превозмогаю: долг выше жизни и выше слабости. Упорство мое однако – для чего? Нет ему объяснения среди желающих объяснити. Повещю о днях и заботах князя Мирослава. Ему правда (моя), и безутай-на, але не с ним и не со мною (она). Легко пеняти волхвам, но что же несущие веру? Се словы Мирослава: «Согласились на кумиров и идолов, одели во злато, поделили бозей и утеряли вершину духа, еже бе светочь. Нёколи поклонялись, не требуя, ныне ж требуем, не поклоняясь».