Невзгоды жизни пускают корени в душу, и челоьец бежит в дело и в думу для отвлечения; чем строже (их) власть, тем сильнее страх и чувство: зияет округ пустота; небо сокрыло от взора бездну пространства, суета, являя никчемность дней, сокрыла от мысли прах и безвременье; по краю предчувствия ступает (человек) и не сознается (себе). Сице вижю ся, если и лгу себе. Не оттого ли волнует отрочество? Не оттого ли манят прежние леты? Вот, любил Мирослав старинные вещи; гордился дулебскими светцами из меди, скуфьским походным котлом, русьским мечем, сар-матьскою тулою с серебряными накладами и дреговичскими тавлеями из оленьего рога. Хвалил, говоря: «Жизнь остановленная струит. Несуетность и красота присущи бесхитростным вещам древлих; быша вещи вершением их судьбы». И разве не прав? Ныне вещью украшают скорый день, холопеми творимы они; преждь подолгу не менялись, запечатлевая времёны и отмечая судьбы; люди жили просто, даря ся друг другу, дана была беспредельность тоске, оттого и радость бывала беспредельной; скупо бысть имение их и больш имети не жаждали. Тяжко было жити, але объяснения себе не требовали: дождеми падали и ручьями утекали. Довольствовались охотой и пиром, и мудрой беседой, и лаской жены, и не было мало, хотя неизмерим человец.
Мирослав ведал обычаи и обряды, жалея, еже иные забываются в превратностях жизни племён и ро-дей. Се истинно: ныне редко скажут с толком, идеже должно поставити в доме топор или копье или повесити тулу со стрелами, какие словы молвити, прежде нежели разложити огнь в очаге, како умилостивити доового и прогнати злого духа или непотребное наявье. прямь забыто, запамятовано уже многое, и многого ясаль. Теперь, когда повсюду (завелись) тати, распрягают на подворье, коли пусты сани, прежде распрягали у ворот, и коня вводили под уздцы, а притвор в во-ротех не делали, ибо недостойно. В драных лудах старики не ходили, развалин люди не касались и могил не разрывали; не боятся ныне ни гнева бозей, ни закона, ни самой смерти, подкапывают, а чтоб не изобли-чити ся, сбывают украденное перекупем и иноземным гостем, часто за безделицю и бесценок. Смутны времё-ны наши и проклинаемы со всех сторон. Спросишь сме-ра, и не скажет, какому богу како жрети, како баню топити, како сватов посылати, како умершего обря-ясати; нередко увидишь: соседа встречают за порогом, нахмеленные выбегают из избы по воду, у жены перси нази, у мужа сором не покрыт, – преждь невиданное позорище. На все ведь быша приметы: дубок на дороге поднялся – свой сказ о судьбе, сорока трещит справа или слева – свой сказ, овця шерсть опалила – свой, младенец заголосил, испугавшись, – свой; ныне живут тоскливо, не разумея бозей и духов и знаков их. Жизнь исполнена смысла, коли блюдутся обычаи рода, а честь человецу дороже всякой прибыли; безродному и бесчестному что за сладость на земле?
Похвалял Мирослав древлий, але давно оставленный обычай ратичей: на склоне лет, свершив подвиги, иже, выпали от судьбы, и взрастив сыновей, с благо-словленья волхвов уходил ратич в лесье, идеже скитался от весны до осени без пристанища, не заботясь ни о чем, не запасая пищи впрок и не размышляя о том, чего нет пред взором; скитальцы не дневали вместе и не ночлежили, а при встречах обыкновенно молчали. Пред скитанием ратич платил долги, приносил последнюю жертву богам, отдавал распоряжения и ложился у порога, быццам умерший; его оплакивали близкие и на плечех относили до опушки, оставляя в схороне хлеб и воду; скитальцу сыпали могилу, аки пропавшему или убиенному на чужбине; и покладали в нее для привлечения духов (какую-либо) вещь, принадлежащую скитальцу, но не оружие и не одежду. Про скитальцев молва, еже понимали язык птиц, зверей и трав и слышали шелест кореней от подземного ветра. Аз много пытал сведущих об обычае и слышал в ответ разные словы; одни рекут, избранные из ра-тичей приносили ся в жертву богам, другие утверждают, еже мудрейшие постигали в скитании неизреченную истину; она же выше и полнее изреченной; и если люди передают друг другу изреченную, сообщаясь в ней, неизреченной николи не обменятись, и нет понимания о ней даже среди друзей; владеют неизреченной истиной звери и травы, – не просто восчувствовать ее человецу. Изреченная истина зовет к риску, велит делати или не делати, неизреченная взыскует примиритись с судьбою накануне исхода в вечность.