Видя метания Мирослава и блуждения (его) духа и боясь, что переломится к радости ворогов, пришел в Менесь владыко Череда; долго был в отлучье, – сбирал по Русьской земле приверженцев да сторонщиков Могуты. Рече к Мирославу: «Смеешь ли желати сверх того, что желали предки? И разве житие может дати что-либо сверх того, что давала?» Отвещал: «Кровию точит память, лишила мя радости и смеха». Рече Череда: «В ком не осталось слез, не осталось и любви, в ком не осталось смеха, и праведного гнева не сыщешь. Если содеял доброе, но огорчился, не найдя благодарного, не добро деял, но корысти искал». Рече Мирослав: «Ради чего творим доброе? Ради спокойствия – тоже корысть. Нету добра вне корысти, и самое великое добро сопряжено с самой великой корыстью; ищу уже чести в корысти, але и там не нахожу. Наибольшие беды причинил себе, егда уклонялся себя. Не стремлюсь ныне к лутшему в обход, але все равно нет проку. Идя от себя, придешь ли к себе? Идя к себе, много ли пути одолеешь? Заблуждение всесильно, ибо бессильна истина». Отрече Еладыко Череда: «Богопротивное изрыгаешь. Одинок человец, доколе одинока истина его. Сетующий, что нет близкого, сам виноват: таился (от близкого), не доверял (ему), гнал доброго за злых, иже опалили сердце. Разве одинок человец, волнуемый судьбою другого человеца? Разве одинок обихаживающий плоды сада (своего)? А что не видят боли и тягот, – в сути вещей. Если бы вечность восприя-ла или запечатлела наш облик, окончилась бы; если бы кто вздумал разделити все, что в нас, стал бы незрим; потому неразумно обнажати ся пред соболезнудощими лицедеями. Кому поведал о боли вепрь, раненный и вслед за тем убитый нами, срубленное древо, рыба, поднятая на острогу, птиця, угодившая в силки? Всякий, останься со своей болью – со мудрость. И радость – ваша, и боль – ваша, несите другим другую радость и другую боль. Человец мучится (оттого), что не знает себя и не видит мечты, и се принимают за одинокость; смысла лишает труды своя и ближних винит за грех, в котором повинен сам. Одинок заблудший в себе, не помогут (ему) люди. Изнемогают без сочувствия и жалости, ибо ослабел; аще посочувствуют и пожалеют, он и шкуру (свою) продаст, и судьбу (свою) променяет. Сильным ли поддаватись скорбям одинокости, сиречь слабости, страху пред тяготами и сомнению в замысльях? Обновятся силы, коли суждено, а трудности одолеет течение жизни. И вот: достоин осуждения проливающий слезы о самом себе; приимет пытки мудрец, ищущий избежать мудрости; не перехитрит жизни».
И ободрился Мирослав; была ведь его жизнь, сокрытая в памяти, мукой и распадом надежды, а дом пустел год от года.
Женился (Мирослав) три раза; во младых летех на ятвяжской княяше Арде, после на Верее, дщери Дреговичского владыки Бовы, предшественника Череды; опошний раз пояше себе женой в 37 лет, вернувшись из-под Родни в Кыев 281, Истому, дщерь воеводы Роланда, варяжина, и чернижской княжны Улады, сестры князя Сиверьского Боголепа, ходивша в Царь-град старшим воеводою при Игре и с посольством в Рим при Ярополке. От ятвяжки детей (у Мирослава) не ро-дися; от Вереи четверо: сыновэ Боголеп и Славута и дщери Лагода и Доля; от Истомы трое: сынове Траян и Добромысл и дщерь Олена. Вси дети умряша несчастно при жизни Мирослава; Доля, Траян и Добромысл вскоре после рождениа. Княжну Лагоду взял за себя Хелмор, князь Рутский, але распустися с нею вскоре; и взял ее Смиленьский князь Рослан второю женою; когда же (он) был убит в усобице, вернися (Лагода) в отчий дом с сыном от Рослана Чурилою; нрава же содеялась пыхливого, о себе высокодумна; любя серебро и веселье, часто уезжала к сородичем в Новгород, по упрямству тощего ума презирая словеньские обычаи и хваля чюжеземные; и христилась первою из семьи Мирослава.
Олена же удалась разумницей, бе кротка и послушна богам, и любил (ее) Мирослав пуще других; за рукоделия и вселюбовь благословлялась в святилище Могожи и дважды выносила колесо Даждь-бога; любя хрустальной душою, при жизни была утешением Мирославу, по смерти – истоком нескончаемой скорби.
Из жен достойна упоминания княгиня Истома; о других не скажешь и немногое, не отличались ни скромностью, ни великодушием; быша несчастием и ошибкою (Мирослава), присущей впрочем великим: изливают свой свет на тех, кто рядом, и мнится, сами светят; едва же отойдут, и вот тьма бедности и запустение при алчности велми богатых и ухоженных.
Поняти ли бесчестным изнывающего под бременем чести? Сочувствовати ли нищим уставшему от тяжкого обилия своего, ибо некому раздати? – ни един не достоин. Что пустоте заполненность? Что молчанию крик? Что глупости истина? Вижю с болью, слабые от самых сильных требуют непосильное, казнят ничтожные большую душу.
Люди мне дали сокровища, они же и отняли у мя.
Внемлющие другим слышат себя, внемлющие себе не слышат других. Идеже любовь помнящего (лишь) о себе? Другие в его душе николи не устанут, другие в его совести николи не достигнут, другие в его сердце николи не заплачют.