Оставшись один, позвал Мирослав думцев и просил сыскати нового князя. Они же не согласились. Але не потому, что любили (его), но боясь за себя: тревожны быша времёны, и бурно море событий, никто не знал, куда правити насад и будет ли ему пристань. Реша думцы: «Неловко нам, князю, у нас домы, а ты один, возьми себе жену; не велми стар, будут у тя еще деда». Отрече Мирослав: «Не исполню (вашего) желания; не поведав о жизни (своей), не возьму (девицу) в жены, поведати же не могу: в боли душа, хощет, чтоб разумели молча». Они же, не оставив затеи, стали наперерыв звати Мирослава в гости, и всякий раз показывали (какую-либо) девицю знатного рода. Мирослав же не замечал. Але изречено: если хотят женити люди, вспомогают им злые духи. На исходе зимы, в Ве-ребьин день, принося жертвы в святище Даждь-богу, узре Мирослав среди толпившихся обочь алтаря деву с перуновыми лозьями, дщерь Лешка, старейшины из Сениц; было ей имя Забава. И посла Мирослав к ней отрока спросити, не пойдет ли позабавити князя; и отвещала: «С охотою». И посватался Мирослав с ра-достию и, дав вено, женился. Жена же рече к нъ по второй седмице: «Многоречив ты, князю, хощу спы-таги, каков (ты) есть, излишне ведати, каков был». И оборвися сердце у Мирослава; уразумел ошибку: отсечешь ли прежнюю муку, если и ушла прежняя жизнь? И вот отослал к Лешку дщерь его; Лешок же оскорбился, возжегшись коварной враждою; стал потай доносити Володимиру в Кыев об умысльях Мирослава; Мирослав же, хваля мудрость Лешка, доверялся ему, не чуя беды.
Усталому от потерь во днях нельга женитись, едино ему снадобье и спасение – сочувствие; исчерпана душа, оскорбляют ее неуемные поборы, и жадность ближних особно нестерпима. Сочувствием, притворным ли, искренним, починается и кончается путь к человецу; разумение человечей сути – пустые слове и грезы, и напрасные ожидания. Счастие всегда в стороне и не наше. Скажут еще иные, еже позади, але то не счастие, но время надежды и нашей крепости; превозмогали, еже ныне не превозмочь. И се горечь: чем болып человец, тем болын преград (ему) поперек, тем тяжелее бремя (его). Непросто глаголити о тяготах жизни, каково же о тяготах великого сердца, еже несет Добровольно? Решти о себе – быццам похвалятись, а похвалитись нечем: остались помыслы помыслами а силы утекли водами. Как обойтись без сочувствия от него отлега в усталости; только идеже обретешь, не давая? – давши, (сам) не захощешь уже имати: кз восприимет душа торжище.
Беда очищает от бед, коли устояти, и если беда не приходит одна, – чтоб сберечи в нас возможное сое-речи. Неудача в женитьбе просветлила Мирослава; посмеялся над глупостию своей: что же ничтожное сокрушает болын, нежели значительное? Вернул н:е бодрость духа (ему) Володарь, Володимиров воевода; составила заговор старая знать, замыслили убити великого князя на охоте; Володимир же, сведав от предателя, схватил заговорщцей и казнил без суда, прежде жестоко пытав в каменных подклетях митрополичьего терема, в сих змеиных норах, идеже загибли сотни ревнителей правды и правой веры; чудом ускользнул Володарь от секиры. И пришел потай в Менесь сам-шёст, со случайными провожатыми, ища пути к Могу-те, ибо вновь оставил Могута Деревляны и скрывался где-то близ Смилени; и просил Володарь поручитись: не брал Могута никого из князей в дружину, опасаясь измены. И принял Мирослав Володаря с самыми близкими из мужей, и быша меж ними владыко Череда и Лешок.
Рече Володарь: «Гибнет земля, и видети боле нестерпимо. Чаяли переждати бурю, а дождались, порушены домы, сами поруганы и в цепех. Мечем и глумлением понуждает Володимир к христовой вере, истекают кровию сыны даждь-божьи». И поведал, тысячами бродят по Русьской земли сироты, быццам после обрь-ского нашествия, пустеют селища и из градей разбредается людье, ровно при чуме; Володимир пуще прежнего обуян нетерпением; причислен епископами к лику святых, рассыпается дробней мака, чтобы угодити татем духа; прежде первостольник по Словени смотрел всякий час, довольны ли подручники и гриди, верят ли ему; ныне же, остерегаясь кнута, болярецы гадают, доволен ли ими, верит ли им? Говорил прежде кто-либо из старшей чади: «Неправда в словех твоих», и пред всеми искал князь оправдати ся, ныне же сказавший поперек тащим на судилище, и нет ему ни поддержки, ни защиты; переменился обычай, чюжд и нелеп закон:
Слишком много началящих и бессчетно раболепящих пред ними, слуг же отчей земли немного; утратили честь и волю: слишком часто говорили о них и рабам доверяли хранити. Возвышенные возвысились не от своих достоинств, но от чюжих пороков.