Посели варязи по Лукоморью; дивилось людье: ужли (все) купцы? Они же смеялись. Честолюбцы за малое подношенье дарили земли; сему луг, тому прилужье, сему бор, тому приборок, а после спохватились: идеже самим проход к морю? Варязи же лезли в раздоры, ущеливаясь повсюду; наускивая горьких на горемык, оттеснили Чудь и примучили Водь, и все давали (им) дань. Терпя неудобь и стесненье, словень и другие племёны подумали с грустью: приманили, как же от-вадити?
В иное лето собиралось варязей до тысячи, и все с оружием; шли в Кривичи, в Деревляны, на Русь, в Булгару или к буртасем; далей в те поры не забирались, не в нуждах, прибыточнее – близко; гибло их немало от горячих людей, особно от разбойников-обров, бежавших с Верхней Дунавы, идеже вновь посели па-нонцы [53]; але ведь тянула легкая добыча. Огрузившись всяким обилием, просили варязи на возврате вместительные лодьи, ибо свои черпали бортами; словень же царила: обычай велел давати гостю, что полюбилось.
Бовша-Дрегович повидал отроком всякое чюже-земье: любя дальние хождения, Судибор возил (его) с собою. Внушал Бовша думцам: «Здоровы и дюжи народы, иже купечествуют своим товаром; у какого народа купцов мало или нечего продати, прозябает в бедности, жмется в тень в невеждем стыденье». И бе сам первым купцом в Дреговичех, без счету снаряжал ло-дии и повозы и держал перекуп; иные из нарочитых мужей ему подражали. Давали варязем меды, воск, вервье на снасти, больше меха; давали лодьи и турьи рога под питейные кубки, сыпали мешками, не считая; Бовша же сокрушался: на вес золота рог, окованный серебром; искал искусника по Дреговичам и доискался: был умелец из смерей, ковал худой медью, зане бысть нищ, имя его Лобан. Оправленные серебром, сыщешь питейные роги Лобана в Кыеве и Царь-граде, в Гкезно и Ширване; примечал у моравских и немецких послов; Лобан сковал крылатого овна, еже в святище Хорсу в Ладожи; пленяет душу сия бесценная страсть.
Меняли товар по Дреговичем зимьем, три дни после Солнцеворота, и об осень, на Влесов день. Быша торжища у Случья, Бересны и Непра; в Погостье, еще в старых Менцех на Припади; игрались игрища, и сходилось на затеи людье из градей и селищ.
Ингда в сумненье: что искушати судьбу? Маюсь, пугаясь неведомого, тянет к жизни и не нахожу (ее) следов, а расстаться жаль. Злая сила мутит, но не мерю своим аршином, на все провиденье Могожи: одни ли мы твари? для себя ли созданы? Достойнейшие из предков рекли: «Искушай, не стомляючись, понеже сто-мишься, не искусив». И се истина: постигаемое – жизнь, постигнутое – память о временах. Боязно человецу, ищет спокойствия, оттого беспокоен, и нет замирения в душе. Сице племя: пусть искушает судьбу, будет крепко и жизнелюбиво; меч в поножех скорее тупится, изреченная мудрость уже оглобли уму. Хотя без оглобель куда поедешь? Бози не считаются (с нами), верша события: хощеши мира, ан идут на тя бранитись, хощеши прозрения, блуждаешь в сумерках, хощеши веселия, потрясает скорбь, хощеши живота, глядь, смерть уже на пороге. Але ведь и бози беззакония не творят: топор не летает и жбан не квакает. От людей правда, над людьми же она; заблуждается мнящий, будто держит в руце (ее). Искушати судьбу, чем бы ни окончилось, – се истинно, коли в искушении свет души, проникшей в простор; легче не будет, проще не будет, радостнее и свободнее не станет, и чело-вец плывет от берега начала к берегу конца.
Час искушенья настал, надобь деяти, а медлят, на-добь решатись, а сомневаются: казаре, поразметанные сорочинами, вновь напитались силой и подступили. И послал Луд, вождь Руси в Запорожех, ко князем сло-веньским: «Се грядут от Дона и от Сурожья [54], раскопы-тили землю, расплескали реки, в ерузи оборотили дороги». Отвещали князи: «Нас не тряси, мы како вси. Ранын пересиливали и днесь пересидим». Дали полки свои токмо деревляне, сиверы и дреговичи, другие не дали. И встали у Порогов, сколько собралось, – без малого 20 тысяч. Казаре же привели 50 тысяч; и не захотели губити (свою) силу, зная, что не бегает словень с поля брани. Реша послы хакана: «Не станем воэвати ни Руси, ни Деревлян, ни Дреговичей, ни Сиверей. С других же возьмем дань. Коли они не ропщут, вам зачем?» И думали, что ответить. Рече Луд: «Обманут казаре, ибо не верят единому богу [55]. Але не станем биться за неразумных братьев, сбережем соузье, недалек час испытанья». Бовша рече: «Небо накажет неразумных. Спасем хотя бы Кыев, нет на Словеньской земле града богаче и крепче». Рече Луд к казарем: «Отселе Русь сядет в Кыеве». И вошло словеньское войско в Кыев, Полянские же мужи с князем своим повсюду вопили: «Изменники! Братоубийцы!» И побежали в Черниги, проклиная Русь. Встужил Луд, жалея, что послушал Бовшу: «Како докажу ныне, что заступник Кыеву, а не тать? Како уверю в дружбе не проницающих мои добрые замыслы?»