Готовясь сокрушити Могуту в решающей брани, Володимир укреплял повсюду епископии и насадил новые в Смилени, Полотей и Турье. И принял Номоканон [312] от митрополита. Митрополит же внушал князю: будешь, аки цесарь, опекати патриархов, дай только срок укрепитись епископам. И бичевали попы прихожан пуще прежнего, пугая вечным кипением в смоле и терзаниями от хищных зверей, и мнозих отлучали от Христа, другие же сами отлучали ся, отчаявшись от насилий и обмана проповедников. И вот уже преследовали обычай, приходя на подворье и заглядывая в ок-ны; наложили запрет на словеньское погребение и не велели ни тризновати, ни плакати, ни обедати, а ско-моросем возбранили играти; и мужам уготовили новое позорище: попы стали утешителями нерадивым женам. И явились нежданно пред всеми новые челове-ци, неведомые дотоле: учуяв легкую поживу, отбросили всякое стыденье, осмеивая равнявшихся на скромных, и ловко грабили ближних, и восхваляли ся прилюдно, и промышляли куплей и продажей по градем Русьской земли, грезя о великих богатствах. Столь расползлось вскоре беззаконие, что Володимир повелел писати новые законы; але и в новых не обнаружилось и крупицы справедливости, было же довольно невежества и бесстыдства. Преждь не мерили совесть на гривны, теперь и совести нашли мерила и спуды. Беду от человеца человецу не засыпати коробеми ржи, обиду не уняти серебром, душа алчет уважения и возмездия, а не отплаты, и пребывает без того в бесчестии и попрании. Прежний обычай бе прост и справедлив: смерть за смерть, око за око, слово за слово; злочинец долго не жил, обидчик получал по заслугам; коли не доставало силы у обиженного, мстили сородичи. Але нет уже сородичей у богоотступей, лишились ближних и не признают, шатаются по градем хмельны, нечесаны и праздны, и кто обочь их? Нет им ни сочувствия, ни друга, – одни соумышлецы вокол, и вси они холопе, токмо в разных шапках [313]. Что брал князь прежде кроме полюдья? Ныне же во всем ищет поживу для себя и со-трапезцей. И за закон подай (князю), и за обычай неси. Преждь брали закупей при свидетеле, ныне неволя вести в суд и оплатити поручье суда, сице обирают труж-ливых; а коли уйдет закуп до срока, то сами не ищут; и коли сам найдешь, опять неси.
Видя приготовления Володимира, остерегал Мирослав Могуту: «Быти грозе после затиши». И пошел с волхвами в Дреговичи, и привел (оттуда) еще тысячу правоверей; и просились в дружину разбойники, Мирослав же клеймёным зи отказал, и без того гудели попы с амвонов: разбойники смутьянят по Русьской земле. И выбрал место за багнищами-плывунами, за дико-лесьем, средь логовищ вепрей и лисьих нор, и срубили тамо в лето стан о стенах и с вежею; напасли оружия и жита, и вырыли колодези и подземные ходы; часто-колье били в два ряда, за первым рядом утыки и суни, заостренные бревены, еже связаны пуком, – кони не обойдут, а лучнику или пешему с мечом и секирою ук-рылище.
О хмель надежды! Не вчера ли еще утешались покоем души?
Течет речка, речка быстрая,
течет реченька издали.
Мы огни зажжем великие,
сзовем добрых молодцев,
добрых молодцев да молодушек,
угостим их божьим хлебушком.
Сядем на лавки на кленовые,
за столы сядем за дубовые,
послушаем Леля-батюшку.
Огни ревут, и котлы кипят,
и булатны ножи, востры,
блестят, и козел стоит,
бородой трясет,
ради доброго духа кровь прольет.
Веселитесь, добры молодцы,
веселитесь, красны девицы,
славьте Леля-батюшку,
Могожь-мати и родную сторонушку!
Течет речка, речка быстрая,
течет реченька издали.
Сколь воды утечет,
столь ведь и останется.