С Валдаем лее и со Щапою приключися вот что. Три дни ломали и не могли сломати вой Володимира стены остережья, на четвертый взяли остережье приступом и сожгли дотла, перебив (всех), кого нашли. И повеле Володимир проклясти место, идеже потерял до двух тысяч лутших воев, воспретив (там) пахати, сеяти и сели-тись; и назвали (место) Закляты; смере же окрест назовут (его) до сей поры Валдай.
И вот о Щапе. Сокрылся с немнозими мужами в подземелье, и обрушилось во время приступа; и быша обречены, и умирали в муках, але волею бозей пробили лаз и бежали.
Меж тем, едва прилечив раны, повезли Могуту и Мирослава в цепех в Кыев, и сопровождали два кыев-ских полка из великокняжьей дружины. Привезя ночей во град, посадили розно, како и везли, в застенье митрополичьего дома, идеже христы учили вольные души христовым добродетелям. И собрал Володимир старшую чадь и епископов, и думали о судьбе Мирослава и Могуты; порешили сице: Мирослава заточити навечно, дабы не волновати казнью Дреговичей и не,возмущати старой знати, но пред всеми явити милосердие стола. Пуще всего боялись огласити, еже князь, именит и прославлен Святославом, Добрыном и самим Володимиром, – заодин с мятежеми; давно уже внушали людью, нет ни мятежей, ни мятежного войска, – токмо толпище разбойников и смутьянов, не желающих ни орати, ни сеяти и промышляющих татьбой и граблением купно с печенеземи. И увезли Мирослава отай в Вышгород, и бросили в темницю великокняжь-его терема; даже стражи не ведали, кто узник, ибо запретили им молвити хотя бы слово: и входил в темницю, подавая пищу, некий чернец от митрополита, и имя его сокрыто.
С Могутою же положили обойтись круто, сломити ролю и судити, коварно заставив отречись от Могожи; людье ведь только и говорило о полоненном, ожидая суда. Пытали Могуту самыми страшными и гнусными пытками; не можно их описати, сохраняя разум; сломити же не сломили; приходя в себя, в охраках крови, князь воздавал хвалу родным бозем, предрекая изгнанье христов и позорную гибель христовой веры по Русьской земле. Опошние дни сего беспримерного мужа подлинно не известны. Утаили христоверы от людья по страху своему даже имя его, еже дали отец и мати по рождении.
Казнили Могуту в Кыеве четвертованием, оклеветав прилюдно раскаявшимся пред Христом разбойником; очевидецы свидетельствуют: бе Могута от пыток едва жив и ликом себе не подобен; очи вынуты из глазниц и вырван язык. Волхвы, ходившие к лобному месту, ручаются, еже казнили вовсе не Могуту, но похожего человеца. Сомнительно ручательство, сведущие не разделяют; в народех же ходит, быццам пра-воверы подкопом проникли в узилище и освободили Могуту; князь умре от увечий и ран уже на свободе и погребен по обычаю в Деревлянех; в могилу его сложены кумиры словеньских бозей из злата и требные сосуды из серебра; везли сокровище к месту погребениа в тороках на десяти конех; идеже могила, никто не ведает. Другие расскажут инакш, и велми многие принимают се правдой. Быццам пытали палачи Могуту целое лето, але не преклонился; и стал помирати, и пришел к нъ Володимир, и рече: «Не утихнет на Руси, коли ты, князю, не велишь мятежей сложити оружие и служити новому богу; истечет кровию земля в усобице на радость ворогам». И согласися Могута. И повезли его в лесье, к заколодам и завалам, идеже засели пра-воверы. И крикнул Могута из последнего: «Братья, аз есмь князь ваш Могута, велю вам змогатись, не оставляя брани с христами!» И тотчас упал мертв, ибо стояли за его спиною сторожи от Володимира с мечеми. Одушевились мятежи орлиным кличем и не смирились с насилием, не отступили правды.
Горе мне, горе! пишю о смерти своей страданием своим. Можно доказати истину, но как доказати правду? – (ее) чувствуют или не чувствуют; можно доказати лржь, но как доказати заблуждение души? Искомое в нас и вокруг, и негде больше искать. Все изречено, прибавити нечего. Многознание бессловесно. Внемли ветру и шуму древ, плеску волн и шелесту трав – есть ли мудрость превыше? И се (их) мудрость, облечена в наши словы, иже грубы и неуклюжи: «Прими всякий день и всякую заботу, и всякий труд; дерзай, служа роду своему и миру, посреди которого жив; не желай больш, нежели предки, – не сулит радости».
Страшна смерть для сердца, але страшней для памяти. Был и нет – неодолимо. Не превозмочи ни горечи, ни раны, не породнившись с вечною тишиною. Не сами ли бози повинны в гибели своих детей? Вечное отдохновение терзавшимся вечно. Встреча кончается, и свет меркнет, и исчезает тоска, и истончается радость; повторяясь, не повторится уже, – будет другая встреча, иной свет прольется, иная боль наступит и непохожая радость. И се печаль, ее же не объять. Умру – не жаль; облик забыли – не жаль; словы отлетели – не жаль. Жаль – не возродити того, что было сокрыто за жизнью и за обликом, что таилось за словеми, проращая (их). Рекут от века: «Все повторимо, кроме истока». Казалось легким речение, а ныне понял и обомлел: скажешь ли больш?