О некий день зимы пожаловал к Мирославу в узилище Володимир; внесли слуги свечу и скамью, и сел великий князь, морщась от смрада; и не бе трезв, ликом же сильно переменился, и телом огрузнел, и борода проседела. Рече Мирослав: «Убери свечу – нестерпимо очем от света». И задул свечу Володимир с покорно-стию. Рече Мирослав, ненавидя мучителя: «А коли убью?» Отрече спокойно: «Мне и легче. Се тебе нож». И подал нож. И не взял Мирослав; впроси: «Сколько (сижу) здесь и долго ли еще гноити ся?» Отрече: «Злые перемены в судьбе удлиняют леты, твои быша коротки». Мирослав возрази: «Долгие леты быстро проходят, короткие тянутся долго». Рече Володимир: «Прости за грехи, не волен в поступках и тем терзаюсь. Хуже оков мне судьба моя». Рече Мирослав: «Всуе жа-лобишь. Уже не раз обманывал». Отрече, тяжко вздохнув: «И для бесчестных приходит время чести. Охмелен, але не радостью и не скукой, – недугами совести. Каюсь пред тобою, яко пред Христом. Господь молчит, ты же молви хоть слово». Впроси Мирослав: «Чего хо-щеши от мя?» Рече: «Буди мне совестью, другим нет уже веры: велможи боятся и лгут; народ, кланяясь, презирает, виня в напастех. Сходит с ума человец, осознав: николи не был и не будет понят в людех. На них же стоит мое царство и ради них оно, убери, и не сыска-ти мне оправдания». Рече Мирослав: «Во хмелю жалеем, трезвые казним. Поделом. Ты мя обесчестил, лишил княжениа, разорвал на части Дреговичи, и аз должен разделити тоску и остеречи советом? Почто же пришел отай, боясь, что увидят?»
И повеле Володимир вывести Мирослава из темницы. И как отпарили в бане и дали новое платье, и усадили за яства, рече великий князь: «Неоглядно царствие мое, много рабов и много здравящих мя, и немало громогласно хулящих, але те же льстивецы, токмо обойденные подарком; соратников же нет: дорожат велможи шапкой больш, нежели честью. Отчего, не Еозьму в толк». Рече Мирослав: «Преждь блюдолизам да брю-холазам шапок не раздавали. Шапка не кормила, но чести служила; ныне поит и кормит, тому нет отбоя от протянутых рук. Инакомыслы гонимы; кто же изречет правду, отличную от твоего заблуждения? Не тычу в зеницу прежним, доставало и подлости, але свиниям рог (ов) не жаловали; племя выкликало в князя; и служили князи племени, ныне же ты один указуешь и прислуживают тебе одному. Помянешь, и тебя не послушают, бо наследуют, не спрося. Легко поломати обычай, восставити же не по плечу и великим». И молви в тугех Володимир: «Се вижга, але уже бессилен: мало ведати, идеже правда, мало и знати, како достигнути ее, – надобь достигати, тружаясь и рискуя. Люди же не станут служити и спасению своему, коли мзда им невелика; хотят невозможного, тому что нету (им) возможного, и боятся подступитись; аз же в недоуменье: ждут люди перемен, шепчутся о них, егда же наступают, превозносят и защищают прежнее, не желая посту-питись и ничтожным; и открывается: ярые ругатели и хулители – ревнители и хранители прежнего, воители за него, хулили ради миновавшей их славы, ругали ради обошедшей их правды. И еще тайна: пособившие погубити прежнее после говорят: «ке того хотели, не о том помышляли», и первые готовы отречись». И попроси Володимир Мирослава к себе первым мужем, и отверг Мирослав с негодованием. Але стал жити с того дни в княжьем тереме, и прислуживал ему отрок, и был волен князь ходити, идеже хощет, на коне или пеш. Однако долго не еыходил, страдая недугом глаз. И спросил его однажды некий придворец, лукавя по сговору с Володимиром: «Куда лутше: в Дреговичи подручником или в лесье, к мятежей?» Отрече Мирослав: «Что море вареной рыбе? Что честь живому, коли нету князя Могуты? Что наша воля в сравнении с его непреклонностью?»
Наезжая в Вышгород, Володимир наведывался к Мирославу, возбуждая тем гнев в держителях христианской веры. Але и сам бывал озлен ими. Рече к некому епископу при Мирославе: «Почто стращаешь адом и прельщаешь раем? Пугатись вечности и стремитись к ней – се причина пороков: и бесчестия, и зависти, и алчности, и властолюбия. Доброе имя при жизни – что больше? Познати, кто ты и чему сподоблен в мире сем, – что больше?» И не нашелся епископ ответить, ибо повторял Володимир из Ильменьских Вед. Одумавшись однако, каялся Володимир в богопротивных речех и молился истово и прилежно; после же раскаивался в раскаянии, говоря, не сыскал в князех веры ни опоры, ни путеводей.
Растление племени попрежь не щадит растлителя; позещю о Володимире без злорадения, с единой мыслью: всякое горе бескрайне и неделимо: топитель потонет, губитель погибнет, пожелавший зла от зла же и возопит. От христов нерадение в народех, от них поклонение пред князем небесным – и презрение к мужем земным, стращение судом божьим – и равнодушие к суду людьскому.
Если горит в доме, кто же не обуглен сердцем? Побежден победитель своей победой. И разум служит безумию.