Не родивший сына не плачет о его смерти, сирота не горюет на тризне родителей, не волнуемый страстью не ведает разочарования, поставивший себя ниже всех не терпит обиды, нищий не боится кражи богатства, не дорожащий собой не страшится кончины; но угодно ли богам, если кто не хощет рождати сына и подавил в себе страсти, если безразличен к истине и равнодушен к свободе? Если обретенье – жизнь, не жизнь ли и утрата? И если радуемся обретенью, отчего же полны страха потеряти, ведь утрата неизбежна; и легче ли та, о которой не знаем? проще ли та, еже пронзает живое оставшихся после нас? Много страдал и много думал, много терпел и много слушал о бедствиях, и се возглашаю: всякая жизнь – в радость, и огорчения всуе; идите спокойно от поражения к победе и от победы к поражению, не теряя трезвости при удаче и не сожигая ся печалью при неудаче. О судьбах решает число побед поражений, о доброй памяти – наша твердость и мельство.
Не трудно высказать мудрость, трудно следовать ей; еще труднее, последовав, не отринути в разочарованье. Трудно людем всходити по степеням добра, але еще труднее поверить, еже восхожденье возможно.
Два лета схороняли князя Мирослава в заточении. Если б ни мир в человеце, стерпети ли неведомость судьбы и одинокость? перенести ли умертвленье жизни, заполнявшей преждь? Вот что слышал от Мирослава о днях заточениа: «Повторил в памяти вси шаги, верные и неверные, и те, что кажутся верными, и те, что кажутся неверными. Укорял ся и терзал ся, и поклонялся бозем благодарно. Многое передумал, и немалое открылось. Але чем болып ведал о жизни, тем горш было ведение и тем менын ведал, како жити должно, чтоб уберечь честь и устояти в мире падения; и заро-дися сомнение, задумывается ли мудрейший, не скользит ли по накатанному, сторонясь совсем иного рассуждения как обмана? Не та же глупость – мудрость, пугающаяся лишь глупости? Ведь рассуждение мудрейшего – николи не жизнь, и часто бессмысленно, а поступок глупейшего – жизнь, и полон смысла. Истина повсюду, перемени страдание, и переменится правда».
Се времёны остановились, и память уже не черпает, но возвращает вычерпанное, и в видениях нет искаженности, присущей волнениям бегущего; быша противоречивы и незавершены – завершились болью, быша неправдоподобны, – содеяли ся единственной утешливой правдой; красивое изукрасилось, худое по-хужело. И видел Мирослава, и слышал безутайные сме-хи его; вот сидит вприщур на солнцепеке и сушит окуней на лозьях, вот льет свечи из вощины, а вот ранен Мирослав, – обкладывает лечец рану сухим болотным мхом и стягивает льняною лентой. Стюжливой осенней ночью коротили время беседой у сонного очага. И ветр, и дождь, – бесновалась буря во мраке, скакали по углям духи Огня, пыхали искрами, трещали и сипели в голов-нех. И внезапу впорхнула ночная птиця – тенью мелькнули крылы, и с жалобным писком прочь унеслась из тепла и покоя в холод и брань непогоды, – и тяжко заныло сердце в загадке, истеклось тревожной жалостию ко всему страждущему в огромном и непроглядном мире; дух Смерти пронесся, дохнув дождеми и березовым дымом, но кто остерегся (этим)? – шли еще от победы к победе, и грядущее манило надеждой.
Образ думы сокровенной – чиркнет видение, и прежнее затеплится, и вновь проживается наяву. Се Доляна, дщерь Симгола, волхва из Певней, селища на Шелони, – молодость, молодость, далека (ты) ныне! Мати Могожь, безмерны щедроты Творения на полюби и ласку; како бы ни иссушило и ни заснежило ныне, стану жити прежним, и его мне достанет. Пук ржи заломан на поле – не от сглаза, – ищи мя, сокол, сизую голубицю; и древо зарубано – не от худого гостя, – жду не дождусь, одною утехой не утешусь. Звоните, небесны колоколецы, серебряны усерязи, зовите моего друга; мелькни, парчовый очелец, укажи, идеже моя зазноба; не перени постелены и не ковры разостланы, – красны маки и незабудки на нашем счастливом ложе; не мёды припасены в голеке, но хмель на губах твоих; сойдемся, како прежде, всему благодарны, – не очистят воды [319], очистят родники звезд, ибо быстро умчалось время свидания; забыта в муравах льняная на-бедренница и тонкий платок качается на раките; следы щедрого пира; ни у кого не отнято, но всем роздано; идеже пирующие? – раздарили округ себя и небо, и душу, и поле, и поцелуи; умылся бы твоей нежной красотою, укрылся бы твоей доброй лаской и воды бы твоей не отвернулся [320]; не любовным грибом приворожила, но мягким взором, не благовонием мяты, но благоуханием юности и сырокваши, моют ею волосы невесты; яко дятл дебает клювом, стучит мое сердце – ждет день нового свидания.
О грезы, грезы, утешение обманутых! Вот голоден, и явились сны о хлебе, вот заточен, и думаю о воле, вот ослаб, но мигает в темной тоске ожидание новой силы.