— А члены братства могут заниматься благотворительностью?
— Это только поощряется. Но вы должны согласовывать направление ваших пожертвований, чтобы они случайно не пошли на поддержку того, против чего борется организация.
Джек закрыл глаза. У него был последний шанс сказать «нет» и после этого навсегда покинуть юдоль скорби и нескончаемых страданий, какой ему в это мгновенье казалась вся его прежняя и, возможно, будущая жизнь. Это было бы красивым и, скорее всего, правильным выходом. Слезы, горькие слезы по-прежнему душили его. Он сжал кулаки от ненависти, лицо исказилось страшной гримасой, прежде чем он дал Инквизитору свой окончательный ответ.
Наступил рассвет.
Джек бродил по его любимой Таймс-сквер, непривычно пустой и заваленной мусором в этот самый ранний утренний час, изо всех сил стараясь забыть события этой кошмарной ночи. Он твердо решил теперь изменить свою фамилию, профессию и начать всю жизнь заново. Ведь ему еще не исполнилось и тридцати. У него все еще было впереди.
Еще не начался и четвертый месяц после зимнего солнцестояния, весна лишь вступила в свои права, но погода вдоль всего восточного побережья Средиземного моря стояла такая, словно уже давно наступило жаркое, знойное лето. Дождей не было уже несколько недель, что казалось необычным для этого времени года. Не только звонкие горные ручьи, но даже и русла небольших рек на равнинах почти пересохли, превратившись в каналы, покрытые влажной вязкой глиной.
В пустыне, прозванной римлянами Иудейской, лежавшей к западу и к северу от Мертвого моря, жара ощущалась особенно сильно. Немногие путники в те дни решались пересечь ее, особенно пешком, с котомками на плечах, без вьючного скота. Найти воду по пути было почти невозможно. Лишь некоторые — самые отчаянные и уверенные в себе либо те, у кого просто не было другого выхода, — все же отваживались на этот трудный пеший переход.
Раскаленное солнце, без единого облака вокруг, в тот день уже прошло две трети пути по небосклону и скоро должно было начать клониться к горизонту, который заволокли клубы едкой серой пыли. Небольшая группка случайных, изможденных дорогой странников присмотрела себе место для короткого отдыха на больших камнях, защищенных от солнца тенью острой, нависшей над ними скалы. Вероятно, путники до этого долго и терпеливо искали оазис, островок, покрытый тонким слоем чахлой зеленой травы, хотя бы с одним крохотным, шириной в ладонь, ручейком, каких в другое время в пустыне было немало. Но сейчас, в разгар засухи, начавшейся столь рано, холмы и камни повсюду вокруг выглядели серыми и безжизненными.
Один из путников, возглавлявший группу, — среднего роста, но крепко сложенный, с длинной и черной как смоль бородой, — почтительно обратился к человеку, шедшему рядом:
— Рабби, позволь нам всем немного отдохнуть. Пора подкрепиться, и, может быть, мы попробуем найти хоть какой-то источник. Без воды нам будет трудно продержаться до ночи.
— Хорошо, Кифа. Поешьте. А я пойду помолюсь.
«Кифа» на арамейском языке означало «камень». Почему наставник именно так всегда называл своего самого сильного и беззаветно преданного ученика, никто точно не знал, но все к этому привыкли. По рождению он был наречен Шимоном, а его брату, который, как и Кифа, тоже когда-то был рыбаком, их отец дал греческое имя Андрей. Тот тоже был солидным, крепким, широкоплечим мужчиной с густой бородой, но казался старше своих лет: сутулился, опирался на посох в пути из-за боли в коленях и, в отличие от общительного брата, был задумчив и молчалив.
Путники присели на камни, издав почти одновременно вздох облегчения. Из своих тощих мешков они вынимали оставшиеся засушенные финики и ломти черствого хлеба, которые без воды было неприятно и трудно даже просто глотать. Сандалии на ногах у всех совсем расползлись, кожа на ногах облезла и шелушилась, сухой песок и мелкие камни до крови резали пальцы. Из-за резкого зноя и долгой ходьбы у наименее выносливых в этой компании начала кружиться голова.
