Грудь Алекса пронзила острая боль. Он совершенно отчетливо понял, что именно напоминал ему этот обряд. В языческом древнем Карфагене до разрушения его римлянами на центральной площади напротив главного храма стояла огромная статуя божества Молока (или Молоха, как его называли в более ранних, шумерских книгах). Медный идол высотой более десяти метров походил на сидящего человека с рогатой головой Быка (Сова также считалась одним из воплощений Молока). Его руки были вытянуты перед собой. В обычное время жители Карфагена обходили страшного идола стороной, отправляя ежедневные языческие обряды в храме напротив. И лишь в самых крайних случаях, когда городу грозила страшная опасность (например, во время многомесячной засухи, обрекавшей большую часть жителей на голодную смерть, или при вражеской осаде, когда силы агрессоров кратно превосходили количество оборонявших городские стены), по общему решению жителей Карфагена проводился ритуал жертвоприношения жестокому, но всесильному идолу. Ему надо принести пищу. И тогда на рассвете все пространство под Молоком превращалось в пылающий костер. Его протянутые вперед руки сначала становились красными от жара, затем почти белыми. Перед идолом стояла очередь из детей, как правило, мальчиков восьми-тринадцати лет, в черных саванах, с плотными мешками на головах, чтобы они ни о чем не догадывались до последней секунды. Это не были дети рабов или бедняков, напротив — Молоку следовало принести в жертву самых достойных отпрысков города: детей богачей, политиков, военачальников. Двое жрецов брали очередного ребенка в зашитом саване и бросали его в руки Молока, через которые он падал в огненную яму. Церемония могла продолжаться часами, до тех пор, пока идол не насытится вдоволь. Этот момент определял верховный жрец по звуку, издаваемому жертвенным огнем. И не было в истории Карфагена случая, когда этот страшный ритуал не приносил бы городу то, о чем молили богов его жители. Засуха почти мгновенно сменялась многодневными обильными дождями, на неприятельскую армию обрушивалась моровая язва. Молок, насытившись, столетиями спасал Карфаген. Лишь однажды в истории, когда грозное римское войско Сципиона Африканского стояло у древних ворот, его жители, несмотря на всю опасность, отказались отдать жрецам своих детей на мучительную смерть. На следующий день Карфаген пал, а римляне, уставшие от столетий Пунических войн, излили всю свою ярость, сровняв город с землей, казнили или продали всех его жителей в рабство, а затем щедро посыпали его почву солью, чтобы на ней еще много лет не взошел ни один стебель. Молок остался голодным, и вся многовековая богатейшая карфагенская цивилизация, культура, язык навечно ушли в небытие.
Музыка снова стихла, настала торжественная пауза. Жрецы подняли фигуру огромного младенца, замерев на мгновение. Вероятно, эта фигура была сделана из тяжелого материала: священники в рясах перемещали ее с большим трудом. Алекс подумал, что внутри кокона, изображающего младенца, по размерам как раз мог уместиться взрослый живой человек. Алекс напряг свое идеально острое от природы зрение и мог поклясться: на какой-то миг из кокона вдруг поднялась вверх чья-то рука, кажется, с темной кожей. Впрочем, на таком расстоянии в дрожащем блеске языков пламени это могло быть лишь его разыгравшееся воображение. Жрецы наклонили фигуру и бросили ее в пылающую жертвенную яму. И снова Алекс отчетливо услышал что-то страшное — истошный человеческий крик, но это мог быть и крик кого-нибудь из окружающей толпы, который к тому же тут же заглушили новые аккорды органной музыки. Из динамиков вновь донесся голос жреца, но на этот раз он не говорил, а разразился надрывным, безумным хохотом. Пламя теперь уже полностью объяло огромную каменную Сову, ряды крестов по обе стороны от нее горели, с треском выстреливая в воздух снопы искр, жрецы с факелами стояли спиной к пруду, лицом к горящему идолу. Голос вновь заговорил:
— Мы теперь свободны! Да пребудет с нами счастливое лето, без забот и тягостей!
