Мужчины покинули комнату, снова заскрежетал ключ в замке, оставляя меня в темноте. Неужели меня не развяжут? Я так и должен лежать в нелепой позе на спине, чувствуя, как стекает по бедрам к ягодицам липкая жидкость, не имея возможности даже помыться? Руки, вывернутые за голову, болели в суставах, из-за нарушения кровоснабжения я их почти не чувствовал. Правая нога, привязанная к стене, онемела, мышцы сводила судорога. Копчик саднил, натертый за время длительного насилия на твердом деревянном топчане. А в промежности бушевал огонь, не огонь страсти, а огонь раздражения, ссадин и спёкшихся выделений, стягивающих кожу.
Крови мне не было видно, но, что она была, я не сомневался, внутри чувствовалась боль, которая бывает, когда рвешь кожу на руке, саднящая нудная боль.
Минут через десять дверь снова открылась: двое насильников освободили мне руки, которые безвольно упали. Убрав остатки веревок, они надели полицейские наручники. Ногу также освободили, после чего молодой парень принес ведро с водой и кинул несколько тряпок из хлопка. Не говоря мне слова, они ушли, забрав остатки веревок и закрыв дверь за собой.
Я тупо посидел на топчане, растирая руки и ноги. Прихрамывая, дошел в темноте до тряпок и ведра с водой. Снова вспомнилась Алла, которая долго, почти час, терла свое тело, зайдя в реку по пояс. У меня же было всего одно ведро с водой. Первые чистые тряпки я окунал в ведро, начиная вытирать себя с лица. С левой стороны челюсти была большая отечность, вызывающая боль при прикосновении. Губы в крови, рот полон высохшей крови. Я прополоскал рот, набирая воду в ладошки, но мерзкий тухлый чужой запах исчез не полностью. Промыл нос, осторожно помыл лицо. Грудь, живот, промежность — все было в сперме, мерзкой, полузасохшей, скользкой, как сопли. Дойдя до промежности, я застонал: каждое прикосновение отдавалось болью. Засохшая корочка крови спускалась между ягодицами, сами половые губы опухли, Анджелина Джоли позавидует.
— Убью, — простонал я, стараясь аккуратно помыть женское хозяйство. Тело сейчас принадлежало мне, сколько бы я ни пыжился, другого у меня нет. Вода в ведре подошла к концу, до чистоты было далеко, но относительно неплохо я смог почиститься.
С трудом переставляя ноги — мешала боль внизу живота — я нашел свою спортивную форму и белье, мокрое и замызганное непонятно чем. Последними капельками воды смочил трусики и лифчик, я отжал их, насколько мог, и оделся. Лифчик одеть не удалось из-за наручников. Подумав, я отложил его на топчан. Прикосновение ткани трусиков вызывало раздражение, пришлось немного оттянуть резинку вниз. Костюм оказался мокрый и, скорее всего, грязный, надеть его не было шанса, просто накинул на плечи. Бриджи смог натянуть без проблем и осторожно попытался лечь на топчан. На спине лежать оказалось невыносимо, болел копчик и лопатки, бывшие в длительном трении с деревянной поверхностью. Лег на левый бок, лицом к двери, попытался заснуть: сквозь полудрему виделись оскаленные лица насильников, слышалось их тяжелое дыхание.
У меня не было мыслей о суициде, я по-прежнему относился к женскому телу как к временному. Да, это неприятно и больно, и крайне унизительно, но Земля не перестала вращаться. Мной овладели, привязав и обездвижив, при неравенстве сил. Так можно изнасиловать кого угодно, хоть Шварценеггера, эта сторона дела меня не угнетала. Любой, самый здоровый и брутальный мужик, будучи связанным, был бы так же подвергнут насилию, без шанса на сопротивление. Меня угнетало другое: Алла, которая тогда лежала под Павликом и Виталием и беззвучно плакала, а мы все считали, что она просто ломалась. Насиловали ее привычный мир, в котором она жила, и плакала она не по своей девственности, а по миру, который ее предал.
Я не заметил, как уснул, и проснулся лишь от звука открываемой двери: в дверном проеме стола девушка-подросток. Ее ноздри вдыхали непривычный для нее запах крови, пота. Мужских и женских выделений. По ее расширившимся глазам было ясно, что произошедшее здесь она поняла. На подносе лежала лепешка и стоял кувшинчик с молоком, довольствие мне резко снизили. На таком рационе я умру от голода скорей, чем мои насильники успеют насытиться мною. Девушка поставила поднос на край топчана и отступила на несколько шагов.
— Принеси мне воды попить и, если можно воды, чтобы искупаться, — попросил ее.
Она кивнула, закрыла за собой дверь и шаги ее растворились. Отсутствовала арабка примерно полчаса и вернулась в сопровождении женщины: кроме бутылки с водой и ведра, что я просил, женщина дала мне мазь очень густой концентрации, завернутую в вощенную бумагу.
— Мажь везде, где болит, где есть раны. Это волшебное средство.
Жестами она указала мне на лицо и показала в область ниже пупка. Я понял, что женщина хотела мне сказать, и вежливо поблагодарил:
— Спасибо большое, мать!
Лицо женщины просияло при слове «мать», даже морщины немного разгладились. Закрепляя достигнутый успех, я попросил:
— Можно мне немного еды, умираю с голоду.
— Лайла принесет.
