– Бог с тобой, – сказала Ева мужу, как полагается. Поцеловала его в лоб, перекрестила и постаралась заплакать. Она знала, что теперь снова увидит его только через тридцать лет и три года.
– Да ты что, малая, – сказал муж. – Ты в приют хочешь, что ли?
Ева не знала, что ответить.
– Ну? – спросил муж. – В приют хочешь?
Ева помотала головой. Надо было отвечать так, как мужу хочется, а он явно ждал от нее отказа.
– Ну и правильно, – сказал муж. – Сейчас сюда матушка Варвара придет. Ты ей скажи, что хочешь в приют, но чтобы обязательно я тебя сопроводил. А иначе она тебя заберет. Заберет и к Яге отвезет. Поняла?
Ева кивнула. К Яге ей совсем не хотелось.
Мишка косилась на старуху, сидевшую за рулем машины, и ждала, что та к ней обратится, но старуха, забравшись на водительское кресло, покряхтев и пробормотав молитву, будто окаменела. Машину вела быстро, неосторожно, сжимала руль так, что костяшки белели.
За окном проносился вечерний город, потом лес и дорога. Сколько ехать до монастыря, Мишка не знала и думала в первую очередь о том, как ей хочется в туалет. К счастью, в образе двенадцатилетней девочки были свои плюсы. После очередного уклона дороги, за которым снова оказалась только полоса асфальта и снега, Мишка захныкала.
– Скоро уже, – бросила старуха, не отрывая глаз от дороги. – Терпи.
Элеонора сделала шаг назад, чтобы ее не заметили из гаражного зала. Вытянула телефон. Экран моргнул, показал сообщение от следователя: «Начинается операция по задержанию». Элеонора бросила взгляд назад, на дверь во двор, потом в зал. Нужно было что-то быстро решать. Она стала набирать ответ следователю, и тут в зале вдруг стало очень шумно. Сбоку раздался оглушительный хлопок, Элеонора выронила телефон и несколько секунд пыталась вернуть вдруг пропавшие слух и зрение. Сбоку налетел кто-то, ударил в спину, повалил на пол. Вокруг двигались быстрые черные тени. Элеонора хотела подняться, но ее ударили снова, и под щекой тут же оказался холодный цемент. Элеонора зажмурилась. Оставалось надеяться, что среди этих теней несется и следователь Костя Гуров.
В четырехстах двадцати километрах на юго-западе, в Санкт-Петербурге, падал плотный мокрый снег. Он ложился на крыши, скатывался длинными шарфами к самым краям и повисал на решетках, трубах и карнизах. Снег согревал – из тепло светящихся окон его толстые лапы казались пушистыми рукавами огромной шубы. В окне за одним из таких рукавов, в небольшой, но очень уютной квартире светился оранжевый абажур. Свет от него падал на стол, расставленный к ужину, на тонкую пластинку распятья, пристроившуюся у стены, и на лица ужинающих. Лица были очень разные, и каждое выражало что-то свое.
Обсуждали классическую русскую литературу – в первую очередь сравнивали Толстого и Достоевского, но говорила в основном Людмила Андреевна. Мишкина соседка Вера и Мишкин же дядя Сережа переглядывались, старались улыбаться, чтобы поддерживать друг друга, но оба думали о другом: почему Мишка, еще днем писавшая о своих перемещениях по Петрозаводску, вдруг перестала выходить на связь? Дядя Сережа, отворачиваясь от Веры, чтобы посмотреть на часы, мрачнел. Вера, отворачиваясь от дяди Сережи, чтобы провести пальцем по экрану телефона, бледнела.
Нервничал и Алексей Борисович, младший коллега дяди Сережи по полицейской службе. Он не знал, что именно происходит, но по лицам начальства, в которое он вслед за Мишкой записал и Веру, видел, что происходит что-то не то. На этих ужинах, организовавшихся в рамках поддержки Вериного восстановления после ранения, он в принципе чувствовал себя немного лишним, а на фоне явных переживаний Веры и Сережи и сложной, не вполне доступной ему темы разговора Алексей Борисович совсем извелся.
– Сереж, может, вино? – спросила Людмила Андреевна. Она виновато улыбнулась Вере. – Совсем забыла, мы принесли бутылку. Сереж, сходи.
Дядя Сережа поднялся, проходя погладил Веру по здоровому плечу. Та невольно дернулась. Она уже сдалась поддерживать полную иллюзию гостеприимства – телефон в руке горел открытым сайтом ГТРК «Карелия». Вера обновляла его каждые пару секунд, не зная, что именно ей предстоит увидеть, и поэтому напрягалась все сильнее.
– Вера, почему вы грустите? – спросила Людмила Андреевна, и Вера поскорее вернула на лицо улыбку. Невесте дяди Сережи они ничего не рассказывали про Мишкино расследование по негласному соглашению, вызванному тем, что Людмила Андреевна и так страшно переживала за Веру.
