– Ну, в смысле… – Дядя Сережа крякнул. – Наша. Буду пытаться разобраться и держать в курсе. Но в полицейский участок я бы на вашем месте не совался.
– Я вас поняла, – сказала Вера. – Что будет с журналисткой, вас не волнует.
– Вера, – дядя Сережа прозвучал скорее устало, чем строго, – сейчас меня волнует, где находится Мишка.
– Меня тоже. – Вера сбросила звонок и повернулась к Микко. Телефон почти сразу завибрировал, но она его проигнорировала.
– Мой коллега сказал в полицию пока не соваться, – сказала она. – Идем все-таки на квартиру к Эле. Это же недалеко?
По дороге они не разговаривали. Микко, кажется, переживал даже больше Веры – он то и дело оглядывался, перебирал сигареты, которые успел распечатать, видимо, специально для того, чтобы раздражать Веру хрустом фольги – он то поддевал ее ногтем, то запихивал обратно в пачку.
– Вы карел, да? – спросила она, чтобы как-то его отвлечь.
– Да… – Микко посмотрел на нее удивленно и настороженно. – Это плохо?
– Нет, – сказала Вера. – Просто было интересно.
Она попыталась придумать, что еще спросить, но в голову ничего не шло.
– А вы русская? – спросил, в свою очередь, Микко.
– Плюс-минус, – сказала Вера. Микко кивнул. Помолчали.
Уже в квартире журналистки Вера обратилась к нему снова.
– Скажите, здесь можно заказать еду? – спросила она, снимая в прихожей кроссовки.
– Да? – Микко потянул из кармана телефон. – Вы что хотите заказать?
– Не знаю, а вы? – спросила Вера. – Мне, главное, без мяса и молочки. Давайте я осмотрюсь, а вы закажите, пожалуйста. Деньги я вам переведу.
Микко кивнул, пристроился на стуле у двери. Вера поставила на пол рюкзак, размяла плечи. Она всего один раз в жизни участвовала в обыске, и тогда рядом находилась соседка, за руку с которой Вера была готова делать все что угодно. Сейчас же она осталась совершенно одна. Вера еще секунду постояла у вешалки, а потом вздохнула и пошла осматриваться.
Квартира у журналистки оказалась небольшая и уютная. Спальня, кухня и офис. Совмещенный санузел. Вера с удовольствием отметила отсутствие икон среди многочисленных картинок и фотографий, висящих на стенах. Фотографии – все без исключения черно-белые – были в основном университетские, хотя, приглядевшись, Вера поняла, что многие из них сделаны сравнительно недавно и изображают людей среднего возраста. Просто композиция везде была похожая – небольшие группы людей, по пять-шесть человек в непромокаемых куртках, с рюкзаками и гитарами. Захотелось вернуться с какой-нибудь из фотографий в коридор и спросить Микко, кто из этих людей Эля, но Вера испугалась, что это может окончательно испортить отношения с фотографом, который, кстати, тоже был на паре снимков – и в обоих случаях сутулился и пытался прикрыть лицо рукой. На одной из фотографий женщина с длинными темными волосами приобнимала его за плечо, и Вера решила, что это и есть Эля. В подтверждение своей теории Вера нашла фотографию постарше, на которой та же самая женщина, только гораздо моложе, совсем девчонкой, была изображена с двумя подругами. Снизу черным маркером было написано: «Эле, Лене и Лизе от Саши, Шуя, 2000». Вера подумала, что это те люди, которых придется искать, если с журналисткой сейчас что-то случится.
Вдруг накатила усталость, и Вера села на застеленную кровать, закрыла лицо руками. В соседней комнате на столе лежали записки журналистки, там же Вера видела кладовку, которая, видимо, была превращена в архив, сразу напомнивший Вере квартиру ее друга Станки в Питере. Сил разбираться во всем этом не было. Вера не понимала, как соседке удается не сдаваться просто от безысходности. Что такого Вера могла здесь найти? Куда потом надо было звонить или ехать? Вера почувствовала, что по щекам катятся слезы, и поскорее вытерла лицо. Плач нужно было оставить на потом. Поднялась, прошла в офис журналистки, быстро просмотрела записи, потом включила ноутбук. В кладовку заглянула – там и вправду было что-то вроде картотеки. Пара тонких газетных подшивок и стопки документов.
Полчаса спустя они с Микко сидели на кухне. Фотограф не подвел, хотя его выбор еды сложно было назвать подходящим для завтрака – Вера вскрыла горячий картонный кубик и обнаружила там очень аппетитного вида гречневую лапшу.
– Приятного аппетита, – сказала она. – Спасибо вам.
– Не за что. – Микко склонился над собственной едой – такой же лапшой, только присыпанной кунжутом. Вера решила не спрашивать его, почему он решил, что ей нельзя кунжут. Возможно, в этом городе людей, любящих кунжут, выставляли голыми на мороз, и он решил ее не подставлять. Свою же собственную постыдную любовь скрывать уже не пытался. Вера хмыкнула – даже один вид еды несколько приподнял ей настроение.
