– Не за что, – сказала Мишка. – Только у меня просьба.
– Да? – Арт уже хотел уйти, но остановился и оглянулся.
– Никогда больше не обсуждай мои расследования с моими родственниками, – сказала Мишка. – Никогда, понял?
Даша соврала Арту. Соврала, хотя обещала себе больше не врать. Если бы ей позвонила Мишка, Даша бы сказала ей правду. Сказала бы: дома ночью она была одна и только утром к ней пришел Вершик и попросил сказать, что виделся с ней ночью. Даже Арту она хотела сказать правду, но в последний момент вдруг передумала. Как заметил бы Вершик, нехорошо было врать, но еще «нехорошéе» было говорить правду, ведь, выбирая между Вершиком и Артом с этой его Мишкой, Даша однозначно выбирала Вершика. Он пришел к ней такой утренний, веселый. Сказал, что скоро они смогут жить вдвоем, вместе служить в одной Вере. Он уже столько раз это обещал, а тут наконец сказал, что все, что сегодня же съезжает от Сони и жить будет отдельно. Даша к нему прижалась, почувствовала теплый, домашний запах. И вот именно этот запах вспомнила, когда заговорила с Артом.
Начала врать и уже не могла остановиться. Потом, когда художник повесил трубку, упала на колени и стала молиться:
Всхлипнула, думая о том, что Вершику, наверное, сейчас приходится несладко где-то в Москве, но потом утерла слезы, потому что вечером он обещал зайти.
Дома Мишка оказалась в половину первого и сразу же пошла в душ. Только под струями горячей воды она позволила себе на мгновение расслабиться и заплакать. Бабушка умерла.
«Если я умру, значит, Богу этого хочется», – говорила Екатерина Наумовна.
«Я не умру, пока я вам нужен», – сказал однажды Рамина Брамм своей партнерке, британке Ребекке Тортон.
– Зачем тебе ее захотелось? – спросила Мишка. Кафель на стене не ответил. – Она мне нужна, – сказала Мишка. – Она мне нужна.
Ударила кулаком по стене, чуть не поскользнулась.
– Прости, Господи, но Ты не прав. – Мишка постаралась взять себя в руки, заговорила увереннее: – У Тебя все есть, а у меня никого.
Бог не ответил. Мишка выбралась из душа, бросилась к зеркалу. Долго рассматривала свое лицо, поднесла к глазам запястье с крестиком, встряхнула. По ванной разнесся тихий звон – крестик бился о цепочку.
Из зеркала на Мишку уставилась испуганная маленькая девочка, которой никогда бы не пришло в голову пойти на заклание ни к каким воображаемым завоевателям. У девочки были большие карие глаза и темные всклокоченные волосы. Даже после душа они не желали улечься ровно. Мишка закрыла глаза руками, надавила.
Зарыдала, упала на колени, уперлась лбом в основание раковины. Не смогла дочесть даже и такую простую молитву.
– Дай мне сил, Господи, дай мне! – Мишка вся сжалась, зная, что скоро в груди разгорится праведный огонь. Бабушка всегда говорила, что, если не можешь справиться с чувствами, не можешь обуздать их, значит, нужно дать им волю. Не плакать, не кататься по полу, не корчиться, как вчера, а собраться с силами, бросить свои чувства на дело. Мишка зажмурилась, вздохнула и почувствовала, как бьется сердце, как стучит кровь в висках, как руки сами собой распрямляются. Скользнул по животу крестик, пятки коснулись пола. Мишка распрямилась, снова посмотрела в зеркало.
Глаза у девочки были красные, полные слез. Волосы всё так же топорщились. Но она больше не боялась идти в мир.
– Я за тебя помолюсь, – сказала Мишка. Голос все-таки дрогнул, и кончила она скороговоркой: – Я разберусь с убийствами и помолюсь. Долго.
Из ванной вышла уверенной походкой, набросила свой любимый халат, красный. Такой же носил в «Стальных кольцах» Рамина Брамм. Села за стол на кухне, стала набрасывать дальнейший план расследования. Вскоре пришлось встать, сходить за бумагой и ручкой, потому что мыслей было слишком много.
