– И мы умрем в один день, и нас похоронят в одной могиле. Вот было бы чудесно!
При мысли о такой перспективе Банч просияла.
– Ты выглядишь очень счастливой, – сказал, улыбаясь, ее муж.
– А кто на моем месте
Преподобный Джулиан Хармон оглядел просторную полупустую столовую и нерешительно кивнул.
– Для некоторых жить в таком огромном бестолковом доме, где гуляют сквозняки, хуже каторги.
– А мне нравятся большие комнаты. В них подолгу задерживаются приятные ароматы, долетающие с улицы. И чувствуешь себя вольготно, и можно разбрасывать вещи, потому что беспорядка не будет заметно.
– Но у нас нет ни электроприборов, облегчающих быт, ни центрального отопления. Тебе, должно быть, тяжко приходится, Банч.
– Да что ты, Джулиан! Я, как встану в полседьмого, сразу включаю бойлер и ношусь туда-сюда, как вихрь, и к восьми у меня уже все готово. Разве я плохо справляюсь? Я натираю полы пчелиным воском, стираю пыль с полировки и ставлю в большие кувшины осенние листья. На самом деле с большим домом хлопот вовсе не прибавляется. Вытираешь пыль и моешь полы гораздо быстрее, потому что не натыкаешься на разные вещи, как это бывает в маленьких комнатушках. И спать в большой холодной комнате мне нравится: свернешься клубочком, так что только нос торчит, – уютно! А чистить картошку и мыть посуду все равно приходится везде, не важно, в каком доме ты живешь. Сам посуди, как прекрасно, что у Сьюзан и Эдварда такая большая пустая комната! Они могут играть сколько им вздумается и в железную дорогу, и в куклы, и им не нужно убирать игрушки. А потом, когда дом большой, есть где разместить гостей. Возьми, к примеру, Джимми Саймса и Джонни Финча – им пришлось жить с родителями жен. А ты сам знаешь, каково это. Ты преданно любишь свою маму, но, наверно, тебе не очень хотелось бы после свадьбы жить с ней и с папой. И мне тоже. Я чувствовала бы себя маленькой девочкой.
Джулиан улыбнулся.
– Но ты и вправду до сих пор как маленькая девочка, Банч.
Сам Джулиан Хармон, судя по всему, давно ощущал себя шестидесятилетним старцем. Однако до края, предначертанного природой, ему оставалось еще лет двадцать пять.
– Знаю, я глупая...
– Ты не глупая, Банч. Ты очень умная.
– Нет-нет... Я совсем не интеллектуалка. Правда, я стараюсь... и мне действительно очень нравится, когда ты рассказываешь о литературе, истории, природе... Хотя, наверное, читать мне по вечерам Гиббона все-таки не стоило. Знаешь, когда за окном свистит ветер, а у нас тут внутри тепло и уютно, меня от Гиббона почему-то клонит в сон.
Джулиан рассмеялся.
– Но я обожаю тебя слушать, Джулиан. Расскажи мне еще раз про старого викария.
– Ты же знаешь эту историю наизусть, Банч.
– Ну, еще разочек.
– Ладно, – уступил муж. – Викария звали старик Скримгор. Однажды кто-то заглянул к нему в церковь. Стоя на кафедре, он держал страстную речь перед двумя поденщицами. Грозил им пальцем и говорил: «Ага! Знаю-знаю, о чем вы думаете.
Джулиан не находил в этой истории ничего особо смешного, но Банч не переставала потешаться.
Раздался всплеск ее звонкого смеха.
– Какой душка! – воскликнула она. – Когда-нибудь и ты станешь таким, Джулиан.
Джулиану явно было не по себе.
– Я знаю, что порой не могу выражаться просто и доходчиво, – ответил он, – и очень из-за этого переживаю.
– Ну, на сей счет я бы на твоем месте не беспокоилась. – Банч поднялась из-за стола и начала собирать на поднос грязную посуду. – Вчера миссис Батт сказала мне, что ее муж, который раньше в церковь вообще не заглядывал и слыл местным атеистом, теперь каждое воскресенье отправляется послушать твою проповедь... «А недавно, мадам, – продолжала она, мастерски подражая голосу «рафинированной» миссис Батт, – мой Батт сказал мистеру Тимкинсу из Литтл-Ворсдейла, что у нас в Чиппинг-Клеорне настоящая
Она открыла дверь, ловко придержала ее ногой и юркнула в нее с полным подносом, громко и не особенно благозвучно распевая собственную версию шуточной песенки:
